Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он активно поддерживал несколько общин, которые пытались следовать его принципам: в Орбистоне в Шотландии, в Ралахине в Ирландии, в Квинвуде в Англии. Первая распалась через два года, вторая — через три, третья — через шесть. Он продолжал распространять свои идеи, выступая с обращениями и написанием статей, и дожил до того времени, когда на Британских островах появилось множество потребительских кооперативов. Он постоянно писал рекомендации по реформам для научных организаций, для правительственных чиновников, для королевы Виктории. Наконец, в 1853 году он обратился к спиритизму, стал прислужником различных медиумов и вел задушевные беседы с Франклином, Джефферсоном, Шекспиром, Шелли, Наполеоном и пророком Даниилом.47 В 1858 году, давно пережив свою эпоху и самого себя, он вернулся в родной Ньютаун и умер там на восемьдесят восьмом году жизни.

Он был хорошим человеком, настолько близким к самоотверженности, насколько это возможно для человека, который полностью уверен в себе. Он не мог полностью преодолеть свое эго; у него была тайная гордость за власть, успех и интеллект; его предприятия были основаны на его личном правлении; но он был прав, полагая, что компетентное сотрудничество требует дисциплины и власти. Лучшее, что может сделать человек, — это расширить свое «я», включив в него своих сородичей, свою страну, свой род, и таким образом найти удовлетворение в расширяющемся благодеянии. Именно это, в конце концов, и сделал Роберт Оуэн, смело расширяя масштабы; и этого достаточно, чтобы причислить его к вдохновляющим пророкам лучшей жизни.

ГЛАВА XVI. Английская жизнь

I. КЛАССЫ

ЦИВИЛИЗАЦИЯ — это люди, которым установлен социальный порядок с помощью правительства, закона, религии, морали, обычаев и образования и оставлена достаточная свобода для изобретений и экспериментов, для развития дружбы, благотворительности и любви, а также для возникновения искусства, литературы, науки и философии. Как эти формы порядка и свободы действовали в Англии 1789–1815 годов и что они породили?

Во-первых, естественное разнообразие людей — их наследственность, возможности и навыки — разделило их на классы, каждый из которых вносил свою лепту в корпоративную жизнь. В Англии не существовало каст, поскольку человек, обладающий выдающимся богатством или выдающимися способностями, мог перейти из одного класса в другой, даже в пэрство; а отношения между пэром и крестьянином часто были дружескими, реже — отношениями между брамином и неприкасаемым. Крепостное право исчезло, хотя лишь небольшое меньшинство крестьян владело землей, которую они обрабатывали. Благородные платили налоги, как и все остальные, и иногда (в отличие от своих французских соотечественников) занимались торговлей или промышленностью. Только старший сын дворянина разделял его дворянство; остальные дети юридически (но не социально) были простолюдинами.

Сохранялось множество неестественных форм неравенства. Концентрация богатства была необычайно высока. Равенство перед законом сводилось на нет дороговизной судебных разбирательств. Обвиняемых лордов могла судить только палата лордов (жюри присяжных); эта «привилегия пэрства» просуществовала до 1841 года. Неосторожные люди без родословной могли быть насильно зачислены на флот. Простолюдины редко занимали высокие посты на флоте или в армии, на гражданской службе, в университетах или в юриспруденции. Правящий класс дворянства и джентри редко позволял малозаметной массе принимать участие в определении кадров и политики правительства.

Пожалуй, классовое сознание было наиболее острым в буржуазии, которая держалась в гордом отстранении от крестьянства и пролетариата и мечтала о пэрствах. Внутри нее существовали завистливые слои: промышленный капиталист смотрел свысока на соседского лавочника;* Великий торговец, который украшал деньги приключениями, держался в стороне от промышленника; а раздутые набобы, озолотившие свои колониальные доходы патриотизмом и религией, образовывали свой собственный класс. Как и во Франции, так и в Англии, никто уже не казался довольным местом, которое ему отвели Провидение, способности или случай; все были заняты подъемом или падением; началось беспокойство современности. Основная борьба шла за то, чтобы капиталист сменил аристократа у руля государства; во Франции на это ушло одно поколение, в Англии — столетия.

Таким образом, до 1832 года дворянство было верховным и улыбалось своим претендентам. В строгом смысле слова оно состояло в 1801 году из 287 «временных» пэров или пэрис и двадцати шести англиканских епископов, которые, как «духовные лорды», имели право заседать в Палате лордов. Временные пэры были ранжированы в порядке убывания: принцы (королевской) крови, герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны. Ко всем из них, за исключением принцев и герцогов, можно было правильно применить название «лорд»; их титулы передавались из поколения в поколение старшему сыну. Их богатство основывалось на владении огромными территориями, обрабатываемыми фермерами-арендаторами и наемными рабочими и приносящими такую ренту, как 120 000 фунтов стерлингов в год у герцога Ньюкасла или 12 000 фунтов стерлингов в год у виконта Пальмерстона.2 Объединенные владения герцогов Бедфорда, Норфолка и Девоншира могли бы покрыть среднее графство.3 Ниже этих владык мирской и духовной Англии стояли 540 баронетов и их жен, имевших право на приставку «сэр» или «леди» к своим христианским именам и на передачу этих титулов в своих семьях. Далее шли 350 рыцарей и их жен, имевших право на те же приставки, но не передававших их. Ниже шли около шести тысяч сквайров или «джентри» — землевладельцев, рожденных в старых и принятых семьях и имеющих право носить герб. Все эти группы, стоящие ниже «лордов», составляли низшее дворянство, но в целом они были включены в «аристократию», которая правила Англией.

Похоже, она не считала, что в правлении меньшинства есть что-то плохое. Ее члены со стоическим хладнокровием переносили нищету крестьян, деградацию фабричных рабочих и разорение Ирландии. Бедность, по их мнению, была естественным и необходимым наказанием за некомпетентность или леность, и нельзя позволить слабовольным теоретикам превратить Британию в демократию, покоящуюся на дегенеративной доле. Несмотря на мечтателей-анархистов вроде Уильяма Годвина или Перси Шелли, правительство необходимо; без него народ превращается в толпу, опасную для каждого человека и каждой свободы. Наполеон не был предубежден против Англии, но на острове Святой Елены он сказал: «Было бы европейской катастрофой, если бы английская аристократия исчезла, если бы она была передана лондонской толпе».4 Все правительства принадлежат меньшинству или деспоту, а правящее меньшинство — это либо родовая аристократия, либо богатая плутократия. Демократия, разумеется, является последней, поскольку только богатство может финансировать избирательные кампании или оплачивать расходы по убеждению народа голосовать за кандидата денежного меньшинства. Люди, избранные демократическим путем, по рождению и образованию редко способны успешно справляться с проблемами управления, а тем более с международными отношениями. Родовая аристократия — это школа государственного мастерства. Некоторые из ее выпускников могут стать никчемными пустозвонами, но лишь немногие, спасаясь, приобретают в результате долгого общения с проблемами и персоналом правления способность решать важнейшие дела, не подвергая нацию опасности своими неудачами. Более того, правильно функционирующая аристократия вырабатывает у народа привычку к послушанию и уважение к власти, что является благом для общественного порядка и безопасности.

Такие аргументы, тонко сформулированные и неясно прочувствованные, похоже, убедили большинство английской нации. Но они не убедили поднимающуюся буржуазию, которая возмущалась властью помещичьего богатства над министерствами и парламентом; они были гневно отвергнуты восставшими рабочими; и они были подвергнуты резкому сомнению интеллигенцией, потрясенной наблюдением и решившей раскрыть средства, с помощью которых своекорыстная аристократия управляла Англией.

II. ПРАВИТЕЛЬСТВО

Конституция Англии — это совокупность не отмененных постановлений парламента и не отмененных решений судов. Согласно прецедентам, вся полнота власти принадлежит короне (королю или королеве) и парламенту, действующим совместно; обычно, начиная с 1688 года, монарх принимал то, что принимал парламент. Ни один письменный документ не ограничивал право парламента принимать любые законы, которые устраивали обе его палаты. Верхняя палата, Палата лордов, состояла из светских и духовных лордов, заседавших по праву рождения и традиции, не требовавших выборов, имевших право отклонить любую меру, принятую Палатой общин, и выступавших в качестве верховного суда при обжаловании судебных решений, при импичменте правительственных чиновников и во всех делах, возбужденных против ее светских членов по обвинению в крупном преступлении. Это был бастион аристократии, ведущей арьергардные действия против наступающей буржуазии.

Палата общин насчитывала 558 членов: по два от Оксфордского и Кембриджского университетов, один от Тринити-колледжа в Дублине, сорок пять от Шотландии; остальные избирались в сорока графствах («shires») и двадцати боро (townships) избирателями, имевшими ограниченные права, слишком разнообразные, чтобы их здесь указывать.5 Из числа избирателей исключались женщины, нищие, римские католики, квакеры, евреи, агностики и вообще все, кто не мог поклясться в верности власти и доктринам Англиканской церкви. В общей сложности в девятимиллионной Англии насчитывалось 245 000 избирателей, имеющих право голоса. Поскольку голосование было публичным, немногие избиратели осмеливались поддержать любого кандидата, кроме выдвиженца главного землевладельца; многие граждане, имевшие право голоса, не удосуживались голосовать, а некоторые выборы решались по договоренности между лидерами, без какого-либо голосования вообще. Число парламентских представителей, предоставляемых каждому округу, было определено традицией и мало учитывало рост или снижение численности населения округа; некоторые округа с небольшим числом избирателей выбирали одного или нескольких депутатов, в то время как Лондон с шестью тысячами избирателей получил только четырех. Новые промышленные центры были представлены в парламенте слабо, если вообще были представлены: Манчестер, Бирмингем и Шеффилд не имели ни одного депутата, а старое графство Корнуолл — сорока двух. Однако следует добавить, что в местных делах многие города и деревни сохраняли значительное самоуправление; так, лондонский город, благодаря ограничению имущественного ценза, сам выбирал свое правительство и сохранял гордую независимость от парламента.

Примерно половина мест в общинах заполнялась в результате этих полупопулярных выборов; другая половина заполнялась путем бесспорного выдвижения местными или отдаленными владельцами; и эти кандидатуры во многих случаях предлагались районами тому, кто больше заплатит. «Бороги, другими словами, места в Палате общин, покупались и продавались так же открыто, как и любая другая статья торговли; и сам король временами был большим покупателем борогов».6

Избранные члены были свободно разделены между двумя партиями — тори и вигами. Эти партии в значительной степени забыли о проблемах, которые когда-то их разделяли; их лидеры в обоих случаях принадлежали к старым аристократическим семьям; но виги были более склонны, чем тори, прислушиваться к будущим и богатым лордам торговли и промышленности, в то время как тори защищали, а виги оспаривали традиционную «прерогативу» королевской власти. Предметом спора были не принципы, а власть: какая партия должна была сформировать правящее министерство, разделить прибыльные должности и контролировать развивающуюся бюрократическую систему с раздельными гонорарами.

Несмотря на аристократическую основу, британское правительство было значительно более демократичным в законотворчестве, чем большинство континентальных государств; если в них (включая Францию после 1804 года) верховная власть принадлежала императору или королю, то в Британии с 1688 года фактическим правителем был не король, а парламент; в двухпалатном парламенте власть принадлежала в основном общинам через их «власть кошелька»: ни одна трата государственных средств не могла быть произведена без их согласия. Теоретически король мог наложить вето на любую меру, принятую парламентом; на самом деле Георг III никогда не доводил свою прерогативу до такой степени. Однако король мог распустить парламент и «отправиться в деревню» на новые выборы; в этом случае кандидаты, которых он поддерживал и финансировал, имели все шансы получить места, поскольку местный король (после двух чужих Георгов) снова стал воплощением нации, главным объектом патриотической преданности и гордости.

Английская судебная система была столь же бессистемной, хаотичной и некомпетентной, как и законодательная. Прежде всего, она должна была управлять сводом законов, который рос почти ежедневно на протяжении сотен лет, долгое время оставался несистематизированным и был настолько жесток в своей традиционной пенологии, что судьям часто приходилось вносить в него поправки или игнорировать его. В законе было много пережитков феодального происхождения и христианских поправок: обвиняемые лорды все еще требовали, чтобы их судили лорды, а «польза духовенства» все еще (до 1827 года) освобождала англиканских священнослужителей от светских судов. Сотни законов (против публичных азартных игр, ночных увеселений, нелицензированных собраний…) оставались в статутах, хотя и редко исполнялись. В этот период были внесены некоторые улучшения: количество преступлений (около двухсот), за которые в 1800 году полагалась смертная казнь, было многократно сокращено, а правдивый отчет об активах и обязательствах мог предотвратить тюремное заключение за долги. Но закон о банкротстве оставался настолько громоздким, что предприниматели избегали его как дороги к двойному банкротству. Действие закона Habeas Corpus от 1679 года, призванного положить конец необоснованному заключению до суда, так часто приостанавливалось, что он терял свою силу во время таких кризисов, как французские революционные войны. Путаница, противоречия и варварство британского законодательства сохранялись до тех пор, пока Бентам не вскрыл их своими настойчивыми и подробными требованиями реформ.

Поимка преступников дополнительно осложнялась нехваткой полиции в городах и почти полным ее отсутствием в сельской местности; горожане были вынуждены создавать добровольные ассоциации для защиты своей жизни и имущества. Даже будучи арестованным, преступник мог отсрочить или избежать тюремного заключения, наняв адвокатов, чтобы найти или подделать причины для апелляции или лазейки в законе; «адвокаты хвастались, что не было ни одного закона, через который они не могли бы провезти карету и шестерых».7

На низшей ступени юридической профессии находились адвокаты или солиситоры, которые выступали в качестве юридических агентов клиента или исследовали и готовили записки для барристеров, которые были единственными юристами, допущенными к адвокатуре. Из их числа король, обычно по рекомендации лорда-канцлера, выбирал судей.

Один или два раза в год судьи судов общего права объезжали графства, чтобы на месте разбирать гражданские и уголовные дела. Поскольку их пребывание в одном месте было непродолжительным, управление — а в какой-то мере и создание закона в каждом графстве или боро — возлагалось на местных «мировых судей». Их выбирало центральное правительство из числа богатых землевладельцев округа; они не получали жалованья, но предполагалось, что их богатство удержит их от коррупции. Они не были выше классовых предрассудков, и некоторые из них прославились суровыми приговорами радикалам; но в целом они обеспечивали справедливое и компетентное местное управление, почти такое же, как префекты в наполеоновской Франции.

Лучшей чертой английского права было право обвиняемого на суд присяжных. По всей видимости, этот институт франков-каролингов пришел в Англию в примитивной форме вместе с нормандским завоеванием. Численность присяжных была установлена на уровне двенадцати человек только в 1367 году, и лишь примерно в это время стало требоваться единогласное решение. Присяжные выбирались — обычно из среднего класса — из коллегии, состоящей из сорока восьми — семидесяти двух человек, после широкого права отвода со стороны спорящих сторон. Периодически мировым судьям в каждом графстве помогало большое жюри, по рекомендациям которого должен был действовать суд. На судебных заседаниях присяжные выслушивали доказательства, речи адвокатов и подведение судьей итогов; после этого они удалялись в смежную комнату, где, «во избежание невоздержанности и беспричинной задержки», их держали без мяса, питья, огня и свечей (если только не по разрешению судьи) «до единодушного согласия».8

Теоретически исполнительная власть принадлежала монарху, фактически же она принадлежала кабинету министров, которые должны были быть членами парламента, отвечать перед ним за свои действия и зависеть от него в получении средств. Теоретически король назначал этих министров, на практике же он должен был выбрать главой кабинета лидера партии, победившей на последних выборах; этот премьер-министр вместе с другими видными деятелями своей партии назначал секретарей различных министерств, которые официально утверждались правителем. В свою первую администрацию (1783–1801) Уильям Питт играл двойную роль — канцлера казначейства и первого лорда казначейства; то есть он контролировал, при условии одобрения парламентом, как сбор, так и выплату национального дохода. В кабинете министров, как и в правительстве в целом, власть кошелька была главным инструментом дисциплины и управления.

Георг III не признавал своего подчинения парламенту. С момента своего восшествия на престол в 1760 году, в возрасте двадцати двух лет, он стремился обеспечить соблюдение королевских прерогатив. Но дорогостоящий крах его лидерства в Войне за независимость Америки и неоднократные приступы безумия (1765, 1788, 1804, 1810–20) ослабили его тело, разум и волю, и после 1788 года он позволил Уильяму Питту управлять страной, за исключением трех оговорок: рабство не должно быть окончательно осуждено, британским католикам не должно быть разрешено голосовать, и не должно быть мира с Францией, пока Людовик XVIII не будет надежно посажен на свой законный трон.

Георг III был хорошим человеком в рамках своего мировоззрения и вероисповедания. Наполеон в неволе назвал его «самым честным человеком в своих владениях».9 Он отличался от своих ганноверских предшественников тем, что соблюдал все заповеди, кроме пятой, и далеко не всегда выполнял левитское предписание «возлюби ближнего своего, как самого себя»; но он любил английский народ. Несмотря на его недостатки и из-за его несчастий, они любили его в ответ — за любовь к его унаследованной религии, за любовь к его жене и дочерям и за то, что он дал нации вдохновляющую картину простой и преданной жизни. Их сердца не выдержали, когда, несмотря на его пример, большинство его сыновей запятнали свои княжеские титулы супружеским беспределом, бессовестными азартными играми, безрассудной экстравагантностью и видимой деградацией тела и характера. Веллингтон назвал их «самыми проклятыми жерновами на шее любого правительства, которые только можно себе представить».10

Самый старший из них — Георг, принц Уэльский — был самым невозможным, хлопотным и очаровательным. Он был красив и знал это. Он получил хорошее образование, свободно говорил на французском, немецком и итальянском языках, хорошо пел, играл на виолончели, писал стихи, следил за современной английской литературой, числил Ричарда Шеридана и Томаса Мура среди своих близких друзей и был умным покровителем искусства. Он устроил в Карлтон-Хаусе княжеское заведение, элегантно обставил его за государственный счет, благосклонно относился к политике и соперничал с жаждой Чарльза Джеймса Фокса и, к ужасу отца, стал кумиром вигов. Ему также нравились молодые денди, которые тратили свое богатство на модную одежду, женщин, лошадей и собак;11 Он сопровождал таких англичан на призовые бои и превосходил всех в расходах и долгах. Парламент неоднократно голосовал за сто тысяч фунтов, чтобы восстановить его платежеспособность,12 ибо никто не мог сказать, когда этот добродушный расточитель, став королем, станет щедрым дарителем выгодных синекур.

В семнадцать лет он признался, что «слишком любит женщин и вино». Среди его первых любовниц была Мэри Робинсон, которая очаровала его своей игрой Пердиты в «Зимней сказке»; в течение трех лет он содержал ее в роскоши. Затем у него завязался более серьезный роман с Марией Анной Фицгерберт, дважды овдовевшей, католичкой, на шесть лет старше его и неуправляемо порядочной; она отказалась стать его любовницей, но согласилась выйти за него замуж. Акт об урегулировании, передавший трон Англии Ганноверскому дому, исключал из числа наследников любого мужа или жену римского католика, а закон 1772 года запрещал любому члену королевской семьи моложе двадцати пяти лет вступать в брак без согласия правителя. Тем не менее, принц женился на миссис Фицгерберт (1785), заплатив молодому англиканскому викарию пятьсот фунтов за проведение незаконной церемонии; незаконность сохраняла за принцем право наследования. Он принял это право в 1788 году, когда его отец впал в безумие; он с нетерпением ждал, когда тот умрет; но отец и сын редко могли договориться.

Однако они договорились, что если король (на самом деле парламент) оплатит новые долги принца (110 000 фунтов стерлингов), то наследник оставит свою морганатическую жену и женится на племяннице своего отца, принцессе Каролине Брауншвейгской. Он нашел ее обескураживающе некрасивой, она нашла его отвратительно толстым; но они поженились 8 апреля 1795 года. Каролина позже утверждала, что он провел брачную ночь в пьяном оцепенении;13 Однако она подарила ему дочь, принцессу Шарлотту, 7 января 1796 года. Вскоре после этого он оставил ее и на некоторое время вернулся к миссис Фицгерберт, которая, по-видимому, была единственной женщиной, которую он когда-либо глубоко любил. (Когда он умер, миниатюра с ее портретом была найдена на его шее в виде кулона.14)

В ноябре 1810 года Георг III, сломленный парламентской оппозицией, стыдом за сына и горем по умершей дочери Амелии, окончательно сошел с ума. В течение девяти лет после этого король Англии был буйным сумасшедшим в смирительной рубашке, которого жалел и любил его народ; а регент, принявший на себя всю королевскую пышность и власть, был вырождающейся развалиной, толстым, пятидесятилетним, добрым, рогоносцем и презираемым.

III. РЕЛИГИЯ