Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Каждая организованная особь образует целую систему, все части которой естественным образом соответствуют друг другу и взаимодействуют для достижения определенной цели путем взаимной реакции или объединения для достижения одной и той же цели. Поэтому ни одна из этих отдельных частей не может изменить свою форму без соответствующего изменения в других частях того же животного; и, следовательно, каждая из этих частей, взятая отдельно, указывает на все другие части, к которым она принадлежала. Таким образом… если внутренности животного устроены так, что приспособлены только для переваривания свежей плоти, то необходимо, чтобы челюсти были устроены так, чтобы они были приспособлены для пожирания добычи; зубы — для разрезания и пожирания ее плоти; вся система конечностей, или органов движения, — для преследования и догоняния ее; а органы чувств — для обнаружения ее на расстоянии….. Точно так же коготь, лопатка, мыщелок, кость ноги или руки или любая другая кость, рассмотренная отдельно, позволяет нам определить описание зубов, к которым они принадлежали; и так же мы можем определить формы других костей по зубам. Таким образом, начав наши исследования с тщательного изучения какой-либо одной кости, человек, достаточно хорошо знающий законы органического строения, может как бы реконструировать целое животное, которому принадлежала эта кость.12

В 1817 году в другом огромном труде, Le Règne animal distribué d'après son organisation, Кювье подвел итог своей классификации животных на позвоночных, моллюсков, членистоногих и лучеперых и предложил объяснить сменяющие друг друга пласты окаменелостей внезапным исчезновением сотен видов в результате катастрофических колебаний Земли. Что касается происхождения видов, то он придерживался ортодоксальной в то время точки зрения, что каждый вид был специально создан Богом, что его вариации возникли благодаря божественному руководству каждым организмом в процессе его адаптации к окружающей среде, и что эти вариации никогда не приводили к появлению нового вида. По этим и другим вопросам Кювье за два года до своей смерти вступил в знаменитый спор, который показался Гете самым важным событием в истории Европы 1830 года. Его живым оппонентом в этом споре был Этьен Жоффруа Сент-Илер, который строил свою аргументацию в пользу изменчивости, естественного происхождения и эволюции видов на основе работ еще более великого биолога, умершего за год до этого.

Ламарка легко полюбить, ведь в молодости он боролся с нищетой, в зрелости — с общепризнанным Кювье, а в старости — со слепотой и нищетой; кроме того, он оставил после себя теорию причин и методов эволюции, куда более приятную для доброго нрава, чем безжалостный естественный отбор, предложенный любезным Дарвином.

Как и большинство французов, он носил тяжелое вооружение имен: Жан-Батист-Пьер-Антуан де Моне, шевалье де Ламарк. Он был одиннадцатым ребенком у отца-военного, который нашел военные должности для всех своих сыновей, кроме последнего; его он отправил в иезуитский колледж в Амьене с указанием готовиться к священству. Но Жан-Батист… позавидовал братьям в их оружии и конях; он бросил колледж, потратил свое жалованье на старую лошадь и ускакал на войну в Германию. Он доблестно сражался, но его героическая карьера закончилась из-за травмы шеи, бесславно полученной в казарменных играх. Он пошел работать банковским служащим, изучал медицину, познакомился с Руссо, увлекся ботаникой, девять лет занимался растениями и в 1778 году опубликовал книгу «Французская флора» (Flore française). Затем, на исходе своих экономических ресурсов, он согласился стать репетитором сыновей Бюффона, хотя бы ради возможности встретиться с этим стареющим мудрецом. После смерти Бюффона (1788) Ламарк занял скромную должность хранителя гербария в Жарден дю Рой — королевском ботаническом саду в Париже. Вскоре название «королевский» вышло из моды, и по предложению Ламарка сад был переименован в Jardin des Plantes. Поскольку в нем находилась и зоологическая коллекция, Ламарк дал изучению всех живых форм название «биология».

Когда его интерес перекинулся с растений на животных, Ламарк, оставив позвоночных Кювье, взял себе в удел низших бесхребетных животных, для которых он придумал слово invertébrés (беспозвоночные). К 1809 году он пришел к некоторым оригинальным взглядам, которые затем изложил в «Системе животных без вертебра» и в «Философской зоологии». Несмотря на ухудшение зрения, он продолжал учиться и писать, ему помогали старшая дочь и Пьер-Андре Латрейль. В 1815–22 годах он опубликовал свои окончательные классификации и выводы в объемном труде «Естественная история животных без вертебра» (Histoire naturelle des animaux sans vertèbres). После этого он полностью ослеп и практически лишился средств к существованию. Его жизнь была данью его мужеству, а старость — позором для его правительства.

Его «философия», или аргументированное изложение, зоологии началась с созерцания бесконечного и таинственно возникающего разнообразия форм жизни. Каждая особь отличается от всех других, и в пределах любого вида мы можем найти настолько мельчайшую градацию различий, что трудно, а может быть, и несправедливо, отделить вид от его наиболее сходных и родственных соседей по форме и функционированию. Вид, заключил Ламарк (невольно возобновив «концептуализм» Абеляра), — это понятие, абстрактная идея; в действительности существуют только отдельные существа или вещи, а классы, виды или разновидности, в которые мы их группируем, — это всего лишь (хотя и неоценимые) интеллектуальные инструменты для представления о сходных объектах, которые, однако, неисправимо уникальны.

Как возникли эти различные группы или виды растительного или животного мира? Ламарк ответил на этот вопрос двумя «законами»:

Первый закон: У каждого животного, не превысившего срок своего развития, более частое и продолжительное использование какого-либо органа постепенно укрепляет этот орган, развивает и увеличивает его и придает ему силу, пропорциональную продолжительности такого использования; в то время как постоянное отсутствие использования такого органа заметно ослабляет его, вызывает его уменьшение, прогрессивно снижает его способности и заканчивается его исчезновением.

Второй закон: Все, что природа заставила человека приобрести или потерять под влиянием обстоятельств, которым его род может подвергаться в течение долгого времени, и, следовательно, под влиянием преобладающего использования такого-то органа или постоянного отсутствия использования такой-то части, он сохраняет по наследству и передает новым особям, которые происходят от него, при условии, что приобретенные таким образом изменения являются общими для обоих полов или для тех, которые дали начало этим новым особям.13

Первый закон был очевиден: рука кузнеца становится больше и сильнее в результате использования; шея жирафа удлиняется в результате усилий, направленных на достижение более высоких уровней питательных листьев; крот слеп, потому что его подземная жизнь делает глаза бесполезными. В более поздних работах Ламарк разделяет свой первый закон на два взаимодополняющих элемента: условия окружающей среды или вызов, и потребность и желание организма, стимулирующие усилия, направленные на адаптивную реакцию, как, например, приток крови или сока к используемому органу. Здесь Ламарк попытался ответить на сложный вопрос: «Как возникают вариации? Кювье ответил: «Благодаря прямому действию Бога». Дарвин должен был ответить: через «случайные вариации», причина которых неизвестна. Ламарк ответил: «Вариации возникают благодаря потребности, желанию и настойчивым усилиям организма соответствовать условиям окружающей среды». Это объяснение вполне соответствовало настойчивым требованиям современных психологов, которые подчеркивали первоначальное действие воли.

Но второй закон Ламарка встретил тысячу возражений. Некоторые пытались опровергнуть его, указывая на отсутствие наследственного эффекта при обрезании крайней плоти у семитских народов и сжатии ног у китайцев; такие возражения, конечно, не учитывали, что эти операции были внешними увечьями, вовсе не связанными с внутренними потребностями и усилиями. В некоторых других возражениях не учитывалось «длительное время», которое, по общему мнению, требуется для того, чтобы условия окружающей среды вызвали изменения в «расе». С этими оговорками Чарльз Дарвин и Герберт Спенсер признали в качестве фактора эволюции возможность наследования «приобретенных качеств», то есть привычек или органических изменений, развившихся после рождения. Маркс и Энгельс допускали такую наследуемость и полагали, что лучшая среда порождает врожденно лучшего человека, а Советский Союз долгое время делал ламаркианскую систему частью своего определенного вероучения. В 1885 году Август Вейсман нанес удар по теории, заявив, что «зародышевая плазма» (клетки, несущие наследственные признаки) невосприимчива к изменениям в оболочке тела, или сомаплазме, и поэтому не может быть затронута постнатальным опытом; но это утверждение было опровергнуто, когда хромосомы (носители наследственности) были обнаружены как в соматических, так и в зародышевых клетках. Эксперименты в целом неблагоприятно отразились на ламаркистской точке зрения,14 Но в последнее время были получены некоторые доказательства ламаркистской передачи у Paramecium и других простейших.15 Возможно, будут найдены и другие положительные примеры, если эксперименты удастся продолжить на более длинной череде поколений. Наши лаборатории страдают от нехватки времени, а природа — нет.

IV. ЧТО ТАКОЕ РАЗУМ?

Акцент Ламарка на ощущаемой потребности и последующем усилии как факторах органической реакции гармонировал с отходом психологов Института от взгляда на разум как на совершенно безынициативный механизм реагирования на внешние и внутренние ощущения. Эти внутренние исследователи использовали слово «философия» в качестве резюме своих выводов; философия еще не совсем от науки, и, действительно, философию можно было бы справедливо назвать подведением итогов науки, если бы наука смогла успешно применить к разуму и сознанию свои методы конкретных гипотез, тщательного наблюдения, контролируемого эксперимента и математической формулировки проверяемых результатов. Это время еще не пришло, и психологи начала девятнадцатого века считали себя философами, рассуждающими в предварительном порядке о вопросах, все еще находящихся за пределами досягаемости и инструментов науки.

Несмотря на противодействие Наполеона, «идеологи» в течение десяти лет продолжали доминировать в психологии и философии, преподаваемых в Институте. Его bête noire там был Антуан Дестютт де Траси, пламенная личность, которая пронесла факел сенсуализма Кондильяка через годы Империи. Посланный в качестве депутата в Генеральные штаты 1789 года, он работал над либеральной Конституцией 1791 года, но в 1793 году, возмущенный жестокостью толпы и терроризмом «Большого комитета», ушел из политики в философию. В пригороде Автей он присоединился к очаровательному кружку, порхавшему вокруг вечно прекрасной мадам Гельвеций, и там попал под радикальное влияние Кондорсе и Кабаниса. Он стал членом Института, где достиг выдающихся успехов во втором классе, специализировавшемся на философии и психологии.

В 1801 году он начал, а в 1815 году завершил публикацию «Элементов идеологии». Он определил это как изучение идей на основе сенсуализма Кондильяка — доктрины, согласно которой все идеи происходят от ощущений. Это, по его мнению, может показаться неправдой в отношении общих или абстрактных идей, таких как добродетель, религия, красота или человек; но при рассмотрении таких идей мы должны «исследовать элементарные идеи, из которых они абстрагированы, и вернуться к простым восприятиям, к ощущениям, из которых они исходят».16 Такое объективное исследование, считал Дестют, могло бы вытеснить метафизику и положить конец правлению Канта. Если мы не можем прийти к определенному выводу с помощью этого метода, «мы должны ждать, приостановить суждения и отказаться от попыток объяснить то, чего мы на самом деле не знаем».17 Этот жесткий агностицизм не понравился агностику Наполеону, который в это время заключал Конкордат с церковью. Не успокоившись, Дестют классифицировал идеологию (психологию) как часть зоологии. Сознание он определял как восприятие ощущений; суждение — как ощущение отношений; волю — как ощущение желания. Что касается идеалистов, утверждавших, что ощущения не доказывают существование внешнего мира, Дестютт признавал это в отношении зрения, звуков, запахов и вкусов; но он настаивал на том, что мы, безусловно, можем заключить о существовании внешнего мира из наших ощущений прикосновения, сопротивления и движения. Как сказал доктор Джонсон, мы можем решить этот вопрос, пнув камень.

В 1803 году Наполеон подавил Второй класс Института, и Дестют де Траси оказался без трибуны и печатника. Не сумев получить разрешение на публикацию своего «Комментария о нравах Монтескье», он отправил рукопись Томасу Джефферсону, президенту Соединенных Штатов; Джефферсон перевел и напечатал ее (1811), не раскрыв имени автора.18 Дестют дожил до восьмидесяти двух лет и отпраздновал старость, выпустив трактат De l'Amour (1826).

Мэн де Биран (Мари-Франсуа-Пьер Гонтье де Биран) начал свою философскую карьеру с изложения сенсационизма с безвестностью, которая гарантировала ему славу.*Он начал как солдат, а закончил как мистик. В 1784 году он вступил в королевский Гард дю Корпус Людовика XVI и помогал защищать его от «чудовищного полка женщин».20 осаждавших короля и королеву в Версале 5–6 октября 1789 года. Ужаснувшись революции, он вернулся в свое поместье под Бержераком. В 1809 году он был избран в Легислатурный корпус, в 1813 году выступил против Наполеона и стал казначеем Палаты депутатов при Людовике XVIII. Его труды были отстранены от политической карьеры, но они вознесли его в число признанных лидеров среди французских философов своего времени.

Он прославился в 1802 году, получив первый приз на конкурсе, организованном Институтом. Его эссе «Влияние привычки на способность понимать», казалось, следовало сенсуалистическим взглядам Кондильяка и даже физиологической психологии Дестюта де Траси. «Природа понимания, — писал он, — есть не что иное, как сумма основных привычек центрального органа, который следует рассматривать как универсальное чувство восприятия»;21 И он полагал, что «в действительности можно считать, что каждое впечатление представлено соответствующим движением волокон в мозгу».22 Но в дальнейшем он отошел от представления о том, что ум — это просто совокупность ощущений тела; ему казалось, что в усилиях внимания или воли ум — это активный и оригинальный фактор, не сводимый ни к какой комбинации ощущений.

Это расхождение с идеологами было расширено в 1805 году в работе «Mémoire sur la décomposition de la pensée», которая была приурочена к наполеоновской реставрации религии. Усилие воли, утверждал Мэн де Биран, показывает, что душа человека — это не пассивная переработка ощущений; это позитивная и полная воли сила, которая является самой сутью «я»; воля и «я» едины. (Шопенгауэр подчеркнет этот волюнтаризм в 1819 году, и он будет продолжен во французской философии и примет блестящую форму у Бергсона). Это усилие воли добавляется к другим факторам, определяющим действие, и дает им ту «свободу воли», без которой человек был бы нелепым автоматом. Эта внутренняя сила — духовная реальность, а не конгломерат ощущений и воспоминаний. В ней нет ничего материального или пространственного. Действительно (продолжает Мэн де Биран), вероятно, всякая сила также нематериальна и может быть понята только по аналогии с волевым «я». С этой точки зрения Лейбниц был прав, описывая мир как соединение и поле битвы монад, каждая из которых является центром силы, воли и индивидуальности.

Возможно, двойная жизнь Мэна де Бирана — политика и философия, дополненная живым участием в еженедельных встречах в Институте с Кювье, Руайе-Колларом, Ампером, Гизо и Виктором Кузеном, — оказалась слишком тяжелой; его здоровье подорвалось; его короткая пятидесятивосьмилетняя жизнь близилась к концу; он обратился от умозрительных спекуляций к успокаивающей религиозной вере и, наконец, к мистицизму, который вывел его из этого болезненного мира. Человек, говорил он, должен пройти путь от животной стадии ощущений через человеческую стадию свободной и сознательной воли, к поглощению сознанием и любовью Бога.

V. АРГУМЕНТЫ В ПОЛЬЗУ КОНСЕРВАТИЗМА

Философы XVIII века ослабили французское правительство, подорвав авторитет и моральный облик церкви, и призвали к «просвещенному деспотизму», чтобы смягчить зло невежества, некомпетентности, коррупции, угнетения, бедности и войны. Французские философы начала XIX века отвечали этим «мечтателям», отстаивая необходимость религии, мудрость традиций, авторитет семьи, преимущества законной монархии и постоянную необходимость поддерживать политические, моральные и экономические дамбы против вечно бурлящего моря народного невежества, скупости, насилия, варварства и плодородия.

Два человека в этот период в гневных деталях набросали обвинительный акт против апелляции XVIII века от веры к разуму и от традиции к просвещению. Виконт Луи-Габриэль-Амбруаз де Бональд родился (1754 г.) в благополучной семье и был воспитан в надежном и послушном благочестии. Ошеломленный революцией и угрозой, он эмигрировал в Германию, на время присоединился к антиреволюционной армии принца де Конде, возмутился ее самоубийственным беспорядком и удалился в Гейдельберг, чтобы продолжить войну своим дисциплинированным пером. В своей книге «Теория политической и религиозной власти» (1796) он защищал абсолютную монархию, наследственную аристократию, патриархальную власть в семье, а также моральный и религиозный суверенитет папы над всеми королями христианства. Директория осудила книгу, но разрешила ему вернуться во Францию (1797). После осторожной паузы он возобновил свое философское наступление с «Аналитическим эссе о естественных законах социального порядка» (1800). Наполеон приветствовал его защиту религии как неотъемлемой части правительства. Он предложил Бональду место в Государственном совете; Бональд отказался, а затем согласился (1806), заявив, что Наполеон был назначен Богом для восстановления истинной веры.23

После Реставрации он занимал ряд государственных должностей и выступал с консервативными заявлениями, пылкими, но скучными. Он выступал против разводов и «прав женщин» как разрушающих семью и общественный порядок, осуждал свободу прессы как угрозу стабильному правительству, защищал цензуру и смертную казнь и предлагал карать смертью за осквернение священных сосудов, используемых в католических богослужениях.24 Некоторые консерваторы усмехались над энтузиазмом его ортодоксальности; но он утешался перепиской с Жозефом де Мейстром, который из Санкт-Петербурга присылал ему заверения в полной поддержке, а позже опубликовал тома, которые, должно быть, радовали и сводили с ума Бональда полнотой своего консерватизма и блеском своего стиля.

Майстр родился (1753) в Шамбери, где двадцатью годами ранее мадам де Варенс учила Руссо искусству любви. Будучи столицей герцогства Савойского, город подчинялся королям Сардинии; однако савойцы использовали французский язык в качестве родного, и Жозеф научился писать на нем почти с такой же энергией и силой, как Вольтер. Его отец был президентом Савойского сената, а сам он стал его членом в 1787 году; у них были более чем философские причины защищать статус-кво. Будучи политическим сыном своего отца, Жозеф эмоционально был сродни своей матери, которая передала ему страстную преданность католической церкви. «Ничто, — писал он позднее, — не может заменить воспитания, данного матерью».25 Он учился у монахинь и священников, а затем в иезуитском колледже в Турине; к ним его привязанность тоже никогда не ослабевала; и после краткого увлечения масонством он полностью принял иезуитскую точку зрения, согласно которой государство должно быть подчинено церкви, а церковь — папе.

В сентябре 1792 года французская революционная армия вошла в Савойю, а в ноябре герцогство было присоединено к Франции. Потрясение от этой внезапной переоценки всех ценностей, классов, держав и вероисповеданий вызвало у Майстра ненависть, которая омрачила его настроение, написанные им книги и накалила его стиль. Вместе с женой он бежал в Лозанну, где жил в качестве официального корреспондента Карла Эммануила IV, короля Сардинии. Он находил некоторое утешение в том, что часто посещал салон госпожи де Сталь в соседнем Коппете; но интеллектуалы, которых он там встречал, как и Бенжамен Констан, казались ему зараженными скандальным скептицизмом Франции XVIII века. Даже эмигранты, ютившиеся в Лозанне, были приверженцами Вольтера; Майстр удивлялся их неосведомленности о том, что антикатолицизм философов подорвал всю структуру французской жизни, ослабив религиозные опоры морального кодекса, семьи и государства. Слишком старый, чтобы взять в руки оружие против революции, он решил бороться с неверующими и революционерами своим пером. Он смешивал ядовитую кровь с чернилами и оставил свой след в столетии. Только Эдмунд Берк в ту эпоху превзошел его в изложении консервативных взглядов на жизнь.

В 1796 году в Невшательском издательстве он выпустил книгу «Рассуждения о Франции» (Considérations sur la France). Он признал, что правительство Людовика XVI было неустойчивым и некомпетентным и что французская церковь нуждается в моральном обновлении;26 Но менять форму, политику и методы государства так быстро и радикально означало выдать невежество подростка в отношении фундаментальных основ управления. Он считал, что ни одно государство не может долго просуществовать, если оно не имеет корней в традициях и времени или опоры в религии и морали. Французская революция разрушила эти опоры, обезглавив короля и лишив власти церковь. «Никогда еще у столь великого преступления не было столько сообщников….. Каждая капля крови Людовика XVI будет стоить Франции потоков; возможно, четыре миллиона французов заплатят своими жизнями за великое национальное преступление антирелигиозного и антисоциального восстания, увенчанного цареубийством».27 Вскоре, предсказывал он (в 1796 году), «четыре или пять человек дадут Франции короля».28

В 1797 году король Карл Эммануил призвал Майстра служить ему в Турине; но вскоре Наполеон взял Турин, и философ бежал в Венецию. В 1802 году он был назначен сардинским полномочным представителем при дворе царя Александра I. Рассчитывая, что его миссия будет недолгой, он оставил свою семью, но служба своему царю задержала его в Санкт-Петербурге до 1817 года. Он нетерпеливо переносил изгнание и топил свои заботы в рукописях.

В своей основной работе «Essai sur le principe générateur des constitutions politiques» (1810) он вывел такие конституции из конфликта в человеке между добрыми и злыми (социальными и несоциальными) импульсами и необходимости организованной и прочной власти для поддержания общественного порядка и выживания группы путем поддержки кооперативных, а не индивидуалистических тенденций. Каждый человек от природы жаждет власти и обладания, и, пока его не укротят, он может стать деспотом, преступником или насильником. Некоторые святые контролируют земные аппетиты, а несколько философов, возможно, достигли этого с помощью разума; но в большинстве из нас добродетель сама по себе не может овладеть нашими основными инстинктами; и позволить каждому предполагаемому взрослому судить обо всем своим собственным разумом (слабым из-за неопытности и рабским по отношению к желаниям) — значит принести порядок в жертву свободе. Такая недисциплинированная свобода становится свободой, а социальный беспорядок ставит под угрозу способность группы объединиться против нападения извне или распада изнутри.

Следовательно, по мнению Мэтра, буйное Просвещение было колоссальной ошибкой. Он сравнивал его с юношей, который к восемнадцати годам придумывает или принимает схемы радикальной перестройки образования, семьи, религии, общества и государства. Вольтер был ярким примером такого юного всезнайства; он «целый век говорил обо всем, ни разу не опустившись ниже поверхности»; он был «так постоянно занят наставлениями миру», что у него «очень редко оставалось время на размышления».29 Если бы он смиренно изучал историю как преходящий индивид, ищущий наставления в опыте расы, он мог бы узнать, что безличное время — лучший учитель, чем личная мысль; что самая надежная проверка идеи — это ее прагматический эффект в жизни и истории человечества; что институты, укорененные в многовековых традициях, не должны отвергаться без тщательного взвешивания потерь и выгод; и что кампания по уничтожению младенцев — уничтожение морального авторитета церкви, которая дисциплинировала подростков и формировала социальный порядок в Западной Европе, — приведет к краху морали, семьи, общества и государства. Убийственная Революция стала логическим результатом слепого «Просвещения». «Философия — разрушительная сила»; она возлагает все надежды на разум, который индивидуален, на интеллект, который индивидуалистичен; а освобождение личности от политических и религиозных традиций и авторитетов ставит под угрозу государство и саму цивилизацию. «Поэтому нынешнее поколение является свидетелем одного из самых драматических конфликтов, которые когда-либо видело человечество: войны на смерть между христианством и культом философии».30