Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Почти все эти недостатки, по мнению Мэри, объясняются неравенством в воспитании и тем, что мужчинам удалось заставить женщин думать, что (как сказала им одна писательница) «ваша лучшая, ваша самая сладкая империя — это угождать».39

Мария возмущалась этими причудами и искусством и с завистью смотрела на тех француженок, которые настаивали на получении образования и учились писать письма, являющиеся одним из самых прекрасных продуктов французского ума. «Во Франции по понятным причинам наблюдается более широкое распространение знаний, чем в любой другой части европейского мира, и я приписываю это, в некоторой степени, социальному общению, которое издавна существовало между полами».40 За поколение до Бальзака Мэри Воллстонкрафт отмечала, что

Французы, которые в своих представлениях о красоте допускают больше ума, отдают предпочтение женщинам тридцати лет. Они считают, что женщина находится в наиболее совершенном состоянии, когда живость уступает место разуму и той величественной серьезности характера, которая характеризует зрелость…В молодости, до двадцати лет, тело выпирает; до тридцати твердые тела достигают определенной плотности, а гибкие мышцы [лица], становясь с каждым днем все более жесткими, придают лику характер — то есть они прослеживают работу ума железным пером судьбы и говорят нам не только о том, какие силы в нем заложены, но и о том, как они были использованы».41

Мэри считала, что недостатки женщин почти во всем объясняются отказом в возможности получить образование, а также тем, что мужчинам удалось заставить женщину думать о себе как о сексуальной игрушке до брака, а после — как о декоративном украшении, послушной служанке и машине для материнства. Чтобы дать обоим полам равные шансы на развитие ума и тела, мальчики и девочки — вплоть до получения технического призвания — должны получать образование вместе, с одинаковой учебной программой и, по возможности, одинаковыми или равноценными видами спорта. Каждая женщина должна быть достаточно сильной телом и компетентной умом, чтобы в случае необходимости самостоятельно зарабатывать на жизнь,42 Но «все, что направлено на ослабление материнского характера, выводит женщину из ее сферы»;43 рано или поздно биологические функции и физиологические различия скажут свое слово. Уход за матерью полезен для здоровья матери и может сделать семью меньше и крепче.44 Идеалом женской эмансипации должна стать образованная мать в равном союзе с образованным мужчиной.45

Пропустив свою книгу через печать, блестящая молодая писательница пересекла Ла-Манш и отправилась во Францию, очарованная творческими годами Революции, но как раз вовремя, когда начались резня и террор. В Париже она влюбилась в американца, капитана Гилберта Имлея, и согласилась жить с ним в несанкционированном союзе. После того как она забеременела, Имлей стал пропадать на несколько месяцев по делам или по другим причинам. Ее письма умоляли его вернуться46 почти столь же красноречивы и столь же тщетны, как и письма Жюли де Леспинасс поколением раньше. В 1794 году она родила ребенка, но это не удержало отца. Он предложил высылать ей ежегодный фонд на содержание, но она отказалась и вернулась в Англию (1795). Она пыталась утопиться в Темзе, но ее вернули к жизни заботливые рыбаки.

Через год она встретила Уильяма Годвина и стала его гражданской женой; ни один из них не верил в право государства регулировать брак. Однако ради ожидаемого ребенка они решили пройти религиозную церемонию (29 марта 1797 года). Стыдясь своей законности, они скрыли от своих друзей-радикалов тот факт, что больше не живут в грехе. Некоторое время она блистала в кругу бунтарей, собравшихся вокруг издателя Джозефа Джонсона: Годвина, Томаса Холкрофта, Тома Пейна, Уильяма Вордсворта и Уильяма Блейка (который иллюстрировал некоторые из ее произведений). 30 августа 1797 года, испытывая сильные страдания, она родила будущую жену Шелли. Через десять дней она умерла.

В целом, несмотря на ту стабильную и достойную жизнь, о которой история умалчивает, каждый класс английского населения в этот период разделял общую моральную деградацию. Азартные игры были повсеместными; само правительство (до 1826) приложило к этому руку, организовав национальную лотерею. Пьянство было распространено повсеместно, как спасение от холодных туманов и дождей, изнурительной нищеты, семейных войн, политического напряжения, философского отчаяния; Питт и Фокс, столь непохожие друг на друга, были едины в предпочтении этой анестезии. Тавернам разрешалось оставаться открытыми с вечера субботы до 11 часов утра воскресенья,47 Ведь суббота была днем зарплаты, и нужно было дать время «пабу» получить свою долю от недельного жалованья. Представители среднего класса пили более умеренно; представители высшего класса пили много, но научились нести свой алкоголь стабильно, как протекающую ванну.

Особая снисходительность позволяла политическую коррупцию на всех этапах правления. Во многих случаях, как уже отмечалось, голоса, районы, номинации, должности — в некоторых случаях пэрства — покупались и продавались так же открыто, как акции на бирже. Георг III, чьи добродетели носили домашний характер, не видел ничего предосудительного в том, чтобы выделять деньги на приобретение голосов за или в парламенте, или раздавать должности за политическую поддержку. В 1809 году семьдесят шесть членов парламента имели такие синекуры. «Избранные немногие, связанные отношениями или интересами с богатыми и влиятельными людьми, получали огромные зарплаты за то, что ничего не делали, в то время как людям, которые действительно выполняли работу, во многих случаях платили крайне мало».48 Судьи продавали нижестоящие должности в своей юрисдикции и требовали от их обладателей долю от гонораров, которые общество платило за официальные услуги.

Правительство может быть как жестоким, так и продажным. Мы уже упоминали о суровости его уголовного кодекса. Насильственное принуждение путников к службе на флоте было прелюдией к низкой зарплате, плохому питанию и беспощадной дисциплине.49 Несколько раз экипажи взбунтовались; одна из таких забастовок на месяц блокировала лондонский порт. Тем не менее, английские моряки были лучшими моряками и морскими воинами в истории.

Много усилий было приложено для реформирования морали. В 1787 году Георг III издал указ об осуждении нарушения субботы, богохульства (сквернословия), пьянства, непристойной литературы и безнравственных развлечений; о его результатах ничего не известно. Джереми Бентам со своим «Катехизисом парламентской реформы» (1809) возглавил дюжину способных учеников в разоблачении политической продажности и некомпетентности. Методистские и евангелические проповеди оказали определенное влияние, которое удвоилось, когда Революция вызвала опасения, что нация, настолько морально разбалансированная, сможет успешно бороться с французским вторжением или внутренним бунтом. Общество по борьбе с пороком проводило кампании против дуэлей, борделей и порнографии. Другие реформаторы выступали против детского труда, использования детей в качестве трубочистов, ужасов тюрем и жестокости уголовного кодекса. Волна гуманизма, проистекающая отчасти из религии, отчасти из Просвещения, распространялась на филантропию и благотворительность.

Уильям Уилберфорс был самым неутомимым из английских реформаторов. Он родился в Халле (1759) в семье, богатой землей и торговлей, и учился в Кембридже, будучи товарищем Уильяма Питта, и ему не составило труда избраться в парламент (1774) через год после того, как Питт стал премьер-министром. Почувствовав влияние евангелического движения, он помог основать Общество реформации нравов (1787). Прежде всего он протестовал против того, что нация, официально считающаяся христианской, до сих пор терпит торговлю африканскими рабами.

Англия занимала лидирующее положение в этом бизнесе. В 1790 году британские суда перевезли в Америку 38 000 рабов, французские — 20 000, португальские — 10 000, голландские — 4000, датские — 2000; каждая нация вносила свой посильный вклад в это, вероятно, самое преступное действие в истории. Из Ливерпуля и Бристоля корабли везли спиртное, огнестрельное оружие, хлопчатобумажные изделия и различные безделушки на «Невольничий берег» Африки. Там, часто с помощью туземных вождей, христианские вожди обменивали свой груз на негров, которых затем увозили в Вест-Индию и южные колонии Северной Америки. Пленники были тесно упакованы в корпусах судов, и во многих случаях их заковывали в цепи, чтобы предотвратить восстание или самоубийство. Еды и воды было достаточно, чтобы поддерживать жизнь, вентиляция была плохой, санитария минимальной. Чтобы уменьшить нагрузку во время сильного шторма, больных рабов выбрасывали за борт, а иногда и не больных, ведь каждый раб был застрахован и мог стоить больше мертвым, чем живым. Подсчитано, что из примерно двадцати миллионов негров, перевезенных в британскую Вест-Индию, только двадцать процентов выжили во время плавания.50 На обратном пути корабли везли патоку; в Британии ее перегоняли в ром, который использовался для покупки рабов для следующего рейса.

Квакеры на обоих континентах взяли на себя инициативу по борьбе с торговлей как первым шагом к отмене рабства. К английской кампании присоединились многие писатели: Джон Локк, Александр Поуп, Джеймс Томсон, Ричард Сэвидж, Уильям Каупер и, не в последнюю очередь, миссис Афра Бэн, в романе которой «Орооноко» (1678) дано отвратительное описание вест-индской экономики. В 1772 году квакер Грэнвилл Шарп добился от графа Мэнсфилда, верховного судьи, указа, запрещающего ввоз рабов в Британию; любой раб должен был автоматически стать свободным, как только ступит на британскую землю. В 1786 году другой квакер, Томас Кларксон, опубликовал «Эссе о рабстве и торговле человеческого рода», представив в впечатляющем объеме результаты исследований, длившихся почти всю жизнь. В 1787 году Кларксон, Шарп, Уилберфорс, Джозайя Веджвуд и Захарий Маколей (отец историка) создали Общество за отмену работорговли. В 1789 году Уилберфорс предложил общинам законопроект, призванный положить конец этому злу; за него проголосовали меркантильные фонды. В 1792 году Питт произнес одну из своих величайших речей в защиту аналогичной меры; она тоже провалилась. Уилберфорс повторил попытку в 1798, 1802, 1804, 1805 годах и неоднократно получал отпор. Чарльзу Джеймсу Фоксу в его недолгое министерство (1806–07) оставалось лишь довести дело до победы; парламент уступил и запретил британским купцам участвовать в работорговле. Уилберфорс и поддерживавшие его «святые» знали, что эта победа — лишь начало; они продолжили кампанию за освобождение всех рабов, все еще находившихся на британской земле. Уилберфорс умер в 1833 году; месяцем позже, 28 августа, рабство было отменено на всех территориях, находившихся под властью Великобритании.

VI. РУКОВОДСТВО

Одним из самых поразительных событий 1797 года стало первое появление шелковой шляпы; очевидно, ее надел лондонский галантерейщик, утверждавший врожденное право англичанина быть уникальным. Вокруг него собралась толпа; некоторые женщины, как нам рассказывают, упали в обморок от этого тревожного зрелища. Но нет ничего настолько абсурдного, чтобы кутюрье и галантерейщики не сделали это настоятельной модой; вскоре все мужчины высшего класса Лондона носили на голове печные трубы.

Исчезли шпаги на бедре и парики на голове. Бороды сбривали. Большинство мужчин отращивали волосы до плеч, но некоторые молодые люди выражали свою вызывающую индивидуальность, коротко подстригая волосы.51 Панталоны выигрывали борьбу за мужские ноги; к 1785 году брюки доходили до середины икры, а к 1793 году опустились до щиколоток. Шнурки вытеснили пряжки и начали свое несносное царствование. Пальто были длинными, и теперь обошлись без вышивки, но искусство и доходы были направлены на жилеты.

Как и в современной Франции времен Директории, скрещивание знати и простолюдинов породило денди — «бакса» или «бо». Джордж Брайан «Бо» Брюммель (1778–1840) специализировался на украшении себя и проводил полдня, одеваясь и раздеваясь. В Итоне, где ученики называли его «Бак», он стал интимным другом принца Уэльского, который считал, что одежда — это половина искусства властвовать. Унаследовав тридцать тысяч фунтов, Бруммель нанял отдельных портных для каждой части своего тела и стал арбитром элегантности для лондонских мужчин. Он был добродушен и любезен, а чистота для него была превыше шорт; но азартные игры он любил даже больше, чем наряды, наделал долгов, бежал через Ла-Манш, спасаясь от кредиторов, двадцать лет прожил в мрачной нищете и неряшливой одежде и умер в возрасте шестидесяти двух лет во французском приюте для умалишенных.

Женщины отказывались от обручей, но все равно затягивали корсеты, чтобы сохранить грудь подтянутой и полной. Линия талии была приподнята, а остальное обеспечивало щедрое декольте. В эпоху Регентства (1811–20) мода радикально изменилась: корсеты были отменены, подъюбники остались неиспользованными, а платья стали достаточно прозрачными, чтобы обнажить линии бедер и ног. Байрон считал, что эти откровения притупляют очарование погони, и, совершая редкий экскурс в мораль, жаловался: «Как мать Ева, наши девы могут блуждать без вины, / Ведь они обнажены и не стыдятся».52

Тем не менее, в одежде было больше скромности, чем в еде. Порции были огромными, но не столько из-за обжорства, сколько потому, что климат способствовал отложению жировой ткани для поддержания тепла в организме. Бедняки в основном полагались на хлеб и сыр, эль или чай, но в денежных классах основная трапеза — иногда длившаяся с девяти до полуночи — могла состоять из нескольких блюд: суп, рыба, птица, мясо, оленина, десерт, плюс правильно подобранные вина. После десерта дамы исчезали, чтобы мужчины могли свободно поговорить о политике, лошадях и женщинах. Мадам де Сталь протестовала против того, что эта сексуальная дихотомия устраняет главный стимулятор утонченности манер и удовольствия от общества. Застольные манеры не были такими элегантными, как во Франции.

Манеры в целом были сердечными и грубыми. Речь была пересыпана ругательствами; архиепископ Кентерберийский жаловался: «Поток сквернословия с каждым днем все стремительнее набирает обороты».53 В низших классах часто устраивались потасовки. Бокс был любимым видом спорта, а призовые бои привлекали заядлых покровителей из всех сословий. Вдвойне современное описание дошло до нас от Роберта Саути (1807):

Когда назначается поединок между двумя призовыми бойцами, об этом немедленно сообщается в газетах; время от времени появляется абзац, в котором говорится о тренировках соперников, их физических нагрузках, диете — некоторые из них питаются сырой говядиной в качестве подготовительного средства. В это же время любители и игроки выбирают себе партию, и состояние ставок также публикуется в газетах; нередко все это — согласованная схема, чтобы несколько мошенников могли обмануть множество дураков.54

Огромные толпы — иногда по двадцать тысяч человек — собирались, чтобы принять участие в этом викарном насилии. Лорд Альторп рекомендовал этот вид спорта как очищение агрессивных инстинктов в народе, но менеджеры видели в нем очищение карманных денег.

Более бедные люди искали катарсис, привязывая быка или медведя к столбу и приманивая его палками и собаками — в некоторых случаях на протяжении двух или трех дней, пока в минуту милосердия не предавали жертву смерти или не отправляли на бойню.55 Петушиные бои продолжали использоваться как развлечение, пока не были запрещены в 1822 году. Крикет, в который играли в Англии еще в 1550 году, подчинился официальным правилам в XVIII веке и стал самым захватывающим матчем спортивного года, с крупными ставками и дикими пристрастиями огромных толп. Скачки стали еще одним развлечением для азартных игроков, но в них также присутствовала древняя любовь к лошадям и забота об их разведении и обучении. Охота была вершиной моды в спорте: охотники, едущие в красивых каретах, стремительный полет через поля и посевы, изгороди, заборы и ручьи, на лошадях и за собаками, вдыхающими удовольствие от игры.

У каждого класса были свои светские тусовки, от кофейни, где простые люди пили пиво, курили трубки, читали газеты, говорили о политике и философии, до роскошного Королевского павильона в Брайтоне, где светские люди участвовали в празднествах, «почти таких же веселых зимой, как и летом».56 На домашних посиделках люди играли в карты и другие игры, слушали музыку или танцевали. Вальс был привезен из Германии и получил свое название от walzen — вращаться. Моралисты помогли сделать его популярным, заклеймив его как греховную близость. Кольридж, примерно в 1798 году, убедительно жаловался: «Каждый вечер на балу ко мне пристают с просьбой потанцевать, от чего я очень скромно отказываюсь. Они танцуют самый позорный танец под названием «Вальс». В нем участвуют, наверное, двадцать пар — мужчина и его партнерша обнимают друг друга, руки, талии и колени почти соприкасаются, а затем кружатся по кругу… под развратную музыку».57

Представители высших классов могли устраивать танцы или другие вечеринки в одном из модных клубов — у Алмака, Уайта, Брука; там же они могли играть на большие ставки и обсуждать последние спектакли миссис Сиддонс, забавы принца, романы Джейн Остин, гравюры Блейка, бури Тернера, пейзажи Констебла. Среди вигов вершиной общества был Холланд-хаус, где леди Холланд устраивала званые вечера, на которых можно было встретить таких высокопоставленных лиц, как лорд Броам, Филипп герцог д'Орлеан, Талейран, Меттерних, Граттан, мадам де Сталь, Байрон, Томас Мур или самый благородный виг из всех, Чарльз Джеймс Фокс.58 Ни один салон во Франции не мог соперничать с Холланд-Хаусом в конце восемнадцатого века.

VII. АНГЛИЙСКИЙ ТЕАТР

Добавьте ко всему этому разнообразию жизни английскую страсть к театру, которая бушует и по сей день. Но и тогда, и сейчас драматурги играли незначительную роль, а актеры — пьесу. Неизбежная конкуренция Шекспира, казалось, отбила охоту писать трагедии; после расцвета Шеридана и Голдсмита лучшими новыми комедиями были смертельные попытки, такие как «Дорога к гибели» Томаса Холкрофта (1792) и «Клятвы влюбленных» Элизабет Инчболд (1798), которые цеплялись за хрупкую линию сентиментальности среднего класса, а не за мужественную напряженность смертоносного смеха Джонсона или философского веселья Шекспира. Только актеры все еще были на вершине своей формы.

На первый взгляд кажется, что все они принадлежат к одному семейству, в котором было от Роджера Кембла, умершего в 1802 году, до Генри Кембла, скончавшегося в 1907 году. От Роджера родились Сара Кембл, ставшая миссис Сиддонс; Джон Филип Кембл, который в 1783 году присоединился к труппе Друри-Лейн и стал ее управляющим в 1788 году; и Стивен Кембл, управлявший Эдинбургским театром с 1792 по 1800 год.

Сара родилась в 1755 году в трактире «Плечо барашка» в Бреконе (Уэльс) во время гастролей труппы ее отца. Как только она научилась играть, ей дали роль; к десяти годам она стала опытной актрисой. В суматошной жизни ей удалось получить значительное образование; она стала женщиной зрелого и развитого ума, а также профессионального мастерства и нестареющего обаяния. В восемнадцать лет она вышла замуж за Уильяма Сиддонса, второстепенного члена своей труппы. Два года спустя Гаррик, прослышав о ее успехах в провинции, послал агента посмотреть ее выступления. Получив благоприятный отзыв, Гаррик предложил ей ангажемент в Друри-Лейн, и 29 декабря 1775 года она появилась там в роли Порции. Она выступила не очень удачно, отчасти из-за нервозности, отчасти, возможно, из-за того, что недавно родила. Она была худой, высокой и серьезной, с классическими чертами лица и сдержанностью, а ее голос, привыкший к небольшим театрам, не смог заполнить огромный театр. После неудачного сезона она вернулась к провинциальным выступлениям и в течение семи лет терпеливо трудилась над совершенствованием своего искусства. В 1782 году Шеридан, сменивший Гаррика на посту менеджера, уговорил ее вернуться в Лондон. 10 октября 1782 года она сыграла главную роль в столетней пьесе Томаса Саутерна «Роковой брак»; успех был настолько полным, что с этого вечера она стала лучшей трагиком в истории Великобритании. Двадцать один год она правила в Друри-Лейн, и еще десять лет была бесспорной королевой в Ковент-Гардене. Увидеть ее в роли леди Макбет было кульминационным событием в жизни театрального зрителя. Когда 29 июня 1812 года, в возрасте пятидесяти семи лет, она ушла со сцены, она играла эту роль, и публика была так тронута ее исполнением сцены лунатизма, что предпочла аплодировать ей до конца вечера, нежели позволить пьесе продолжаться.59 После этого в течение девятнадцати лет она жила в тихой отставке, обманывая городских сплетников своей супружеской верностью. Гейнсборо добился триумфа, написав ее картину, которая и по сей день хранится в Национальной портретной галерее.

Ее брат Джон Филип Кембл, родившийся, как и она, в провинциальном трактире, был предназначен родителями для католического священства, возможно, в соответствии с популярной теорией о том, что член семьи в священном сане обретет рай для всей семьи. Его отправили в Дуай для обучения в католическом колледже и семинарии; там он получил хорошее классическое образование и приобрел канцелярскую торжественность, которая впоследствии сохранилась почти во всех его ролях. Но в этой спокойной обстановке захватывающая карьера его отца продолжала тайно увлекать его. В восемнадцать лет (1775) он покинул Дуэ и вернулся в Англию; через год он присоединился к театральной труппе; к 1781 году он играл Гамлета в Дублине. Там к нему на некоторое время присоединилась его сестра Сара, а затем она привела его с собой в Друри-Лейн.60 Его дебют в роли Гамлета (1783) имел лишь умеренный успех; лондонская публика сочла его слишком спокойным на свой вкус, а критики осудили его за то, что он не только сократил, но и изменил шекспировский текст. Однако, когда он вместе с миссис Сиддонс поставил «Макбета» (1785), их спектакль был назван событием в истории английского театра.