Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нашему гиду было трудно оценить нюансы немецкой поэзии и даже немецкой прозы; она привыкла к французской ясности и находила тевтонскую глубину заученной неясностью. Но она была на стороне немцев в романтическом восстании против классических образцов и ограничений. Она определила классический стиль как основанный на классике Древней Греции и Рима; романтическая литература, напротив, выросла из христианской теологии и чувств, уходя корнями в поэзию трубадуров, рыцарские легенды, мифы и баллады раннесредневекового севера. В основном, пожалуй, разделение заключалось в классическом подчинении «я» реальности и романтическом подчинении реальности «я».

Поэтому мадам де Сталь приветствовала немецкую философию, несмотря на ее трудности, ведь, как и она сама, она делала акцент на самости; она видела в сознании чудо, превосходящее все революции науки. Она отвергала психологию Локка и Кондильяка, которые сводили все знания к ощущениям, а все идеи превращали в следствия внешних объектов; это, по ее мнению, неизбежно вело к материализму и атеизму. В одной из самых длинных глав своей книги она попыталась, со скромными оговорками, изложить суть «Критики» Канта: она восстановила разум как активного участника концепции реальности, свободу воли как активный элемент в определении действий и моральное сознание как основной компонент нравственности. С помощью этих теорем, по ее мнению, «Кант твердой рукой разделил различные империи души и чувств».57 и тем самым заложил философскую основу христианства как эффективного морального кодекса.

Несмотря на то, что она превратила шестую заповедь в посрамление, мадам была убеждена, что ни одна цивилизация не может выжить без морали, и ни один моральный кодекс не может обойтись без религиозной веры. Рассуждения о религии, утверждала она, — коварная процедура; «разум не дает счастья вместо того, что он отнимает».58 Религия — это «утешение страданий, богатство бедных, будущее умирающих»;59 В этом император и баронесса были согласны. Поэтому она предпочитала активный протестантизм Германии притворному католицизму Франции высшего класса; она восторгалась могучими гимнами, которые звучали из немецких глоток в хорах, домах и на улицах, и не одобряла французскую манеру наблюдать за биржей и оставлять бедняков заниматься Богом.60 У нее нашлось доброе слово для моравских братьев. Последняя глава ее книги — призыв к мистическому «энтузиазму» — внутреннему ощущению вездесущего Бога.

В целом, с учетом ограничений, наложенных темпераментом и временем, «О Германии» была одной из выдающихся книг эпохи, пьянящим прыжком от Коринны к Канту; и Наполеону следовало бы обезоружить ее слабой похвалой — как превосходную для женщины, не сочувствующей проблемам управления. Она резко осуждала цензуру, но запретить книгу во Франции означало проиллюстрировать и укрепить ее доводы. На многих страницах она восхваляла Германию за счет Франции, но часто она восхваляла Францию за счет Германии, и сотни отрывков раскрывали ее любовь к родной и запретной земле. Она легко касалась заумных тем, но стремилась заинтересовать широкую аудиторию во Франции и тем самым способствовать международному взаимопониманию. Она призывала к взаимообогащению культур, что помогло бы Наполеону объединить Рейнскую конфедерацию с Францией. Она писала умно, иногда остроумно,61 украшая свои страницы яркими представлениями и идеями. В конце концов она открыла Германию Франции, как Кольридж и Карлайл вскоре открыли ее Англии. «Эту книгу, — сказал Гете, — следует рассматривать как мощный двигатель, который пробил широкую брешь в китайской стене древних предрассудков, разделявших две страны; так что за Рейном, а затем и за Ла-Маншем мы [немцы] стали более известны — факт, который не мог не обеспечить нам большого влияния на всю Западную Европу».62 Она была «хорошей европейкой».

Только другой автор может понять, что значило для Жермены де Сталь то, что кульминационное произведение ее жизни и мысли должно было оставаться скрытым в недрах Коппе, по-видимому, таким же мертвым, как ребенок, задушенный при рождении. Она узнала, что ее дом окружен агентами императора, что некоторые из ее слуг были подкуплены, чтобы донести на нее, и что любой друг, который осмелится навестить ее, будет отмечен для императорской мести. Знатные люди, чьи жизни и состояния были спасены ею во время революции, старались не приближаться к ней теперь.63

У нее было два утешения. В 1811 году она встретила Альберта-Жана Рокка, которому тогда было почти двадцать три года, второго лейтенанта, раненного в бою, навсегда искалеченного и страдающего от туберкулеза. Он влюбился в героическую Жермену, которой тогда было сорок пять, физически некрасивую, морально несовершенную, интеллектуально блестящую и не лишенную финансового обаяния. «Джон осадил ее и подарил ей ребенка. Жермена приветствовала новую любовь как вызов и отсрочку старости. — Другим утешением была надежда на то, что, если ей удастся попасть в Швецию или Англию, она сможет найти издателя для своего спрятанного шедевра. Но она не могла попасть в Швецию ни через одну страну, находящуюся под властью Наполеона. Она решила тайно провезти свою рукопись через Австрию, затем через Россию в Санкт-Петербург, а оттуда в Стокгольм, где ей поможет принц Бернадот. Ей было нелегко покинуть дом, который она прославила, и могилу матери, которую она теперь могла простить, и отца, который все еще казался ей политическим мудрецом и финансовым святым. -7 апреля 1812 года она родила мальчика Рокка, которого отправили на хранение к кормилице. 23 мая 1812 года, ускользнув от всех шпионов, в сопровождении дочери Альбертины, двух сыновей, старого любовника Шлегеля и нового любовника Рокка, она отправилась в Вену, надеясь получить там паспорт в Россию, а затем найти путь в Петербург и к красивому, рыцарственному и либеральному царю. 22 июня Наполеон с 500 000 человек переправился через Неман в Россию, надеясь найти там избитого и раскаявшегося царя.

Жермен рассказала историю этого путешествия в книге «Десять лет изгнания». Размышляя сейчас об этом странном стечении воли и событий, удивляешься мужеству, с которым эта измученная женщина, преодолев тысячу препятствий и якобы варварский народ, добралась до Житомира в польской России, опередив наполеоновские войска всего на восемь дней.64 Она поспешила в Киев, а затем в Москву, где, бросая вызов судьбе, задержалась, чтобы посетить Кремль, послушать церковную музыку, навестить местных лидеров в науке и литературе. Затем, за месяц до прибытия Наполеона, она выехала из Москвы через Новгород в Санкт-Петербург. Везде, в городах по пути следования, ее принимали как выдающуюся союзницу в войне против захватчика. Она льстила царю как надежда европейского либерализма. Вместе они планировали сделать Бернадота королем Франции.

В сентябре она добралась до Стокгольма, где помогла привлечь Бернадота к коалиции против Наполеона.65 Пробыв в Швеции восемь месяцев, она переправилась через море в Англию. Лондон провозгласил ее первой женщиной Европы; Байрон и другие известные люди приехали засвидетельствовать свое почтение, и ей не составило труда договориться с издателем Байрона, Джоном Мюрреем, о выпуске ее долгожданных томов в свет (октябрь 1813 года). Она оставалась в Англии, пока союзники разбили Наполеона под Лейпцигом, вошли в Париж и посадили на трон Людовика XVIII. Затем (12 мая 1814 года) она спешно пересекла Ла-Манш, восстановила свой салон в Париже после десяти лет изгнания и принимала высокопоставленных гостей из дюжины стран — Александра, Веллингтона, Бернадотта, Каннинга, Талейрана, Лафайета. Констан вновь присоединился к ней, и мадам Рекамье снова засияла. Жермена призывала Александра вспомнить о своих либеральных заявлениях; Александр и Талейран убеждали Людовика XVIII «даровать» своим возвращенным подданным двухпалатную конституцию по британскому образцу; наконец-то Монтескье добился своего. Но мадам не нравилось слово «даровать»; она хотела, чтобы король признал суверенитет народа. В июле 1814 года она вернулась в Коппет, торжествующая и гордая, но чувствующая близость смерти.

Приключения, сражения и даже победы довели ее удивительную жизненную силу до истощения. Тем не менее она преданно ухаживала за умирающим Рокка, устроила брак своей дочери с герцогом де Брольи и начала писать свою блестящую лебединую песню — 600-страничное «Рассуждение о главных событиях Французской революции» (Considérations sur les principaux événements de la Révolution française). Первая часть была защитой Неккера во всей его политике, вторая — обличала деспотизм Наполеона. После захвата власти каждый его шаг казался ей продвижением к тирании, а его войны были бутафорией и оправданием абсолютизма. Еще до Стендаля, задолго до Тейна, она сравнивала Наполеона «с итальянскими деспотами XIV и XV веков».66 Он читал и принимал принципы правления Макиавелли, не испытывая при этом сравнимой любви к своей стране. Франция не была его родиной; она была его ступенькой. Религия была для него не смиренным признанием верховного существа, а инструментом для завоевания власти. Мужчины и женщины были для него не душами, а орудиями.67 Он не был кровожадным, но никогда не был равнодушен к кровавой бойне победы. У него была жестокость кондотьера, но никогда не было манер джентльмена. Этот коронованный вульгарный человек стал судьей и цензором всех слов и мыслей, прессы, которая была последним прибежищем свободы, и салонов, которые были цитаделями свободного ума Франции. Он не был сыном Революции, а если и был, то стал ее отцеубийцей.68

Узнав о готовящемся плане убийства свергнутого императора, она поспешила известить его брата Жозефа и предложила отправиться на Эльбу и защитить павшего врага; Наполеон прислал ей слова благодарности. Когда он вернулся с Эльбы и без боя восстановил Францию, она не могла не восхищаться его мужеством: «Я не стану опускаться до заявлений в адрес Наполеона. Он сделал то, что было естественно для восстановления его трона, и его поход из Канн в Париж был одним из величайших представлений о смелости, которые можно привести из истории».69

После Ватерлоо она окончательно ушла с политической арены. Ей не понравилась ни оккупация Франции иностранными войсками, ни стремление старой знати вернуть себе земли, богатства и власть. Однако она была рада получить от Людовика XVIII двадцать миллионов франков, причитавшихся Неккеру или его наследникам за заем французской казны. 10 октября 1816 года она сочеталась частным браком с Рокка. 16 октября, хотя оба были больны, они отправились в Париж, и Жермена вновь открыла свой салон. Это был ее последний триумф. Приехали самые известные имена Парижа: Веллингтон из Англии, Блюхер и Вильгельм фон Гумбольдт из Пруссии, Канова из Италии; здесь Шатобриан начал свою идиллию с мадам Рекамье. Но здоровье Жермены быстро ухудшалось, а ее разочарование в Реставрации росло по мере того, как роялисты стремились устранить из политической жизни Франции все следы Революции. Это была не та мечта, о которой она мечтала. В ее «Консидерациях» деспотизм определялся как объединение исполнительной и законодательной власти в одного человека, и она настаивала на том, чтобы национальное собрание полностью избиралось суверенным народом.

Она не дожила до выхода этой книги. Ее тело, ослабленное страстями, отравленное наркотиками, добившееся сна только благодаря все большим дозам опиума, сломалось в попытке поддержать ее разум. 21 февраля 1817 года, поднимаясь по лестнице на приеме у одного из министров Людовика XVIII, она покачнулась и упала, парализованная мозговым инсультом. В течение трех месяцев она лежала на спине, не могла двигаться, но могла говорить, и была чувствительна к множеству болей. По ее настоянию дочь взяла на себя роль хозяйки салона. «Я всегда была одной и той же, напряженной и печальной», — сказала она Шатобриану. «Я любила Бога, отца и свободу».70 Она умерла 14 июля 1817 года, в годовщину взятия Бастилии. Ей не исполнилось и пятидесяти одного года. Четыре года спустя умер ее великий враг, которому не было еще и пятидесяти двух.

Мы можем согласиться с Маколеем, что она была «величайшей женщиной своего времени».71 и величайшим именем во французской литературе между Руссо и Шатобрианом. Ее творчество было выше по цели и диапазону, чем по литературному искусству, а ее мысли были скорее пронизывающими, чем глубокими. У нее было много общих качеств с избранным ею противником: сильная личность, мужество в борьбе с трудностями, властный дух, гордость за власть и нетерпимость к инакомыслию; но ей не хватало его реалистического ума, а ее воображение, как видно из ее романов, было романтически детским по сравнению с размахом его политических мечтаний. Пусть он подведет итог ее жизни с точки зрения своей островной изоляции: «Дом мадам де Сталь стал настоящим арсеналом против меня. К ней приходили многие, чтобы быть вооруженными, как ее рыцари в ее войне….. И все же, в конце концов, справедливо будет сказать, что она была женщиной очень большого таланта, высокого достоинства и большой силы характера. Она будет жить».72

III. БЕНДЖАМИН КОНСТАНТ: 1767–1816

В бурной жизни Наполеона было два Константа: Вери Констан, его камердинер, который написал о личной жизни великого диктатора объемные мемуары, опровергающие старую пословицу; и Бенжамен Констан де Ребек, родившийся в Швейцарии, получивший образование в дюжине городов и в конце концов оказавшийся во Франции, настолько замусоривший свою жизнь неоплатными долгами, брошенными любовницами и политическими кувырками, что вряд ли было бы выгодно рассказывать о нем здесь, если бы он не вошел в историю во многих переделках, не был любим до умопомрачения знатными женщинами и не смог описать свои недостатки с таким красноречием, тонкостью и беспристрастностью, которые могли бы помочь нам понять наши собственные.

Первые двадцать лет своей жизни он описал в «Красной тетради» (Cahier rouge), следующие двадцать — в коротком романе «Адольф» (Adolphe), а 1804–16 годы — в «Дневнике» (Journal intime), который перемещается из Парижа в Коппет, из Веймара в Лондон с интересными фрагментами истории, литературы, психологии и философии. При жизни автора был опубликован только «Адольф» (Лондон, 1816); «Журнал» оставался в рукописи до 1887 года, «Кайе» — до 1907 года; эти разрозненные части с тысячей современных ссылок составляют сегодня «Констан».

Он происходил из титулованной швейцарско-немецкой семьи, чья родословная прослеживается на протяжении 800 лет. Нам не нужно возвращаться дальше его отца, который был настолько занят своими собственными грехами, что у него почти не оставалось времени на надзор за сыном. Барон Арнольд-Жюст Констан де Ребек был офицером швейцарского полка, служившего Генеральным штатам Нидерландов. Он был красив, начитан, дружил с Вольтером. В начале 1767 года он женился на Генриетте де Шандье, франко-гугенотского происхождения. Ей было тогда двадцать пять, ему — сорок. 25 октября в Лозанне она родила Бенжамена; через неделю она умерла, став первой из многих женщин, пострадавших от его непостоянства. Отец доверил мальчика разным воспитателям, выбранным с большой неосторожностью. Один из них пытался с помощью побоев и ласк сделать из мальчика вундеркинда в греческом языке. Когда побои подорвали здоровье Бенджамина, его передали второму воспитателю, который отвел его в брюссельский бордель. Третий воспитатель дал ему хорошие знания по музыке, а в остальном полагался на его самообразование с помощью чтения. Бенджамин читал по восемь-десять часов в день, навсегда испортив свои глаза и веру.73 Год он провел в Эрлангенском университете; затем его перевели в Эдинбург, где он ощутил последний всплеск шотландского Просвещения; но и там он пристрастился к азартным играм, которые стали вторыми после секса в разладе его жизни. После приключений в Париже и Брюсселе он поселился в Швейцарии и начал писать историю религии, стремясь доказать превосходство язычества над христианством.

Он переходил от женщины к женщине, от казино к казино, пока, наконец, его отец не устроил (1785) так, чтобы он жил в Париже в семье Жана-Батиста Суара, литературного критика, образованного и доброжелательного.

Я был принят его окружением с полным одобрением. Мое остроумие, которому в то время совершенно не хватало основательности и точности, отличалось забавной эпиграмматичностью; моя образованность, которая была очень скудной, но превосходила образованность большинства литераторов подрастающего поколения, и оригинальность моего характера — все это казалось новым и интересным….. Когда я вспоминаю, какие вещи я говорил в то время и с каким убежденным презрением относился ко всем, я не понимаю, как меня могли терпеть».74

В 1787 году он встретил «первую женщину с превосходным интеллектом, которую я до сих пор знал». «Зелида — то есть Изабелла ван Туйл — была трудным pièce de résistance в голландские дни Босуэлла. Она отвергла его и других, чтобы выйти замуж за воспитателя своего брата, и теперь жила с ним, в покорном недовольстве, в городке Коломбье у Невшательского озера. Когда Констан наткнулся на нее, она была в Париже, где готовился к печати ее роман «Калиста». Ей было сорок семь, но для девятнадцатилетнего бабника она была очаровательной женщиной, все еще физически стимулирующей, интеллектуально блестящей и беспечной до такой степени, что его собственная гордая утонченность казалась софоморически юной. «Я до сих пор с умилением вспоминаю дни и ночи, которые мы проводили вместе, пили чай и с неиссякаемым пылом беседовали на все возможные темы». Когда она вернулась в Коломбье, он поселился в своем собственном доме в соседней Лозанне. Ее муж ошибочно полагал, что разница в возрасте ограничит дружбу Зелиде и Константа. Она с усердием принялась обучать Бенжамена коварству женщин и лжи мужчин. «Мы опьяняли друг друга своими шутками и презрением к человеческому роду».75

Отец прервал это полуинтеллектуальное развлечение, отправив его в Брауншвейг, где он служил придворным чиновником при герцоге, которому вскоре предстояло возглавить армию против Французской революции. В перерывах между церемониями он попал в нежную ловушку баронессы Вильгельмины фон Крамм, женился на ней (8 мая 1789 года), нашел мужеложство более скучным, чем баловство, пришел к выводу, что Минна любит «кошек, собак, птиц, друзей и любовника» больше, чем своего законного супруга, и подал на развод. Почувствовав себя свободным сердцем, он воспылал страстью к Шарлотте фон Харденберг, жене барона фон Маренхольца. Она отказала Бенджамину в утешении адюльтером, но предложила выйти за него замуж, как только сможет развестись с бароном. Напуганный мыслью о новом браке, Констант бежал в Лозанну (1793) и Коломбье, где Зелиде возобновил свое образование. Ему было уже двадцать шесть лет, и она считала, что он должен пожертвовать изюминкой разнообразия ради покоя в единстве. Она сказала ему: «Если бы я знала молодого и крепкого человека, который любил бы тебя так же сильно, как я, и который был бы не глупее меня, у меня хватило бы великодушия сказать: «Иди к ней!». «76 К ее удивлению и негодованию, он вскоре нашел такую молодую и крепкую особу.

28 сентября 1794 года на дороге между Ньоном и Коппетом Бенжамен встретил двадцативосьмилетнюю Жермену де Сталь, вскочил в ее карету и начал пятнадцатилетнюю комедию клятв, слез и слов. Он никогда не знал женщины с таким богатым интеллектом, такой сильной волей, такими страстями и чувствами. Против этих сил он был слаб, ибо утратил характер из-за вседозволенной и раздробленной юности, а природную жизненную силу уменьшил в результате физиологических кампаний без достоинства и роста. И здесь его готовый триумф обернулся поражением: хотя она приняла его как любовника и позволила ему поверить, что он стал отцом Альбертины, она убедила его подписать с ней в неизвестный срок клятву верности, которая, подкрепленная его долгами перед ней, держала его в психологическом рабстве даже после того, как оба они забрали в свои постели других.

Он последовал за ней в Париж в 1795 году, объединил свою политику с ее политикой, поддерживал Директорию, принял государственный переворот Наполеона как вызванный состоянием Франции и служил представителем как для нее, так и для себя, когда, выдвинутый Наполеоном, он стал членом Трибуната. Но как только первый консул проявил желание получить абсолютную власть, влюбленные совместно выступили против него: она — в своем салоне, он — в своей девичьей речи (5 января 1800 года), в которой требовал права Трибуната на беспрепятственное обсуждение. Он завоевал репутацию сильного оратора, но был отмечен для замены, как только пришло время (в 1802 году) для периодической чистки Трибуната. Когда влюбленные все же продолжили свою войну, Наполеон изгнал их из Парижа.

Констан отправился с ней в Коппет, хотя их отношения, очевидно, охладились до платонического спокойствия. «Мне нужны женщины, — говорил он себе, — а Жермена не чувственна».78 Он предложил ей выйти замуж; она отказалась, заявив, что это принесет в жертву ее положение и супружеские перспективы ее дочери. В сентябре 1802 года она влюбилась в Камиля Жордана и пригласила его поехать с ней в Италию, оплатив все расходы, поклявшись «забыть обо всем с вами, которого я глубоко люблю».79 Джордан отказался. В апреле 1803 года Констан покинул Коппет и отправился в поместье, купленное им в окрестностях Мафлье, в тридцати милях от Парижа. Осенью Жермена, рискуя навлечь на себя гнев Наполеона, переехала с семьей в загородный дом в Мафлье. Узнав об этом, Наполеон приказал ей подчиниться его приказу о высылке в 120 миль от Парижа. Она предпочла посетить Германию. Констан, возмущенный суровостью консула и тронутый горем Жермены, решил сопровождать ее.

Он помогал ей и ее детям преодолевать тяготы путешествия, радовался, когда добрался до Веймара, и поселился там, чтобы работать над своей историей религии. 22 января 1804 года он начал вести дневник с бодрой записи: «Я только что прибыл в Веймар, рассчитываю остаться здесь на некоторое время, ибо там я найду библиотеки, серьезные разговоры на мой вкус и, прежде всего, покой для моей работы».80 Некоторые другие записи свидетельствуют о его умственном росте:

23 января: Я работаю мало и плохо, но в отместку я увидел Гете! Утонченность, гордость, физическая чувствительность до страдания; замечательный дух, прекрасный лик, фигура слегка испорчена….. После ужина я беседую с Виландом — французской душой, холодной, как философ, легкой, как поэт….. Хердер — как теплая, мягкая постель, где снятся приятные сны….

27 января: Йоханнес фон Мюллер [швейцарский историк] объяснил мне свой план универсальной истории…. [С ним] возник интересный вопрос: сотворение или несотворение мира. В зависимости от того, как мы решим этот вопрос, ход человеческой расы будет выглядеть диаметрально противоположным: если сотворение, то ухудшение; если нет сотворения, то улучшение…..

12 февраля: Перечитал «Фауста» Гете [часть 1], В нем насмешка над человечеством и всеми учеными. Немцы находят в нем беспрецедентную глубину, но что касается меня, то я предпочитаю Candide….

26 февраля: Визит к Гете….

27 февраля: Вечер с Шиллером….