Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Книга «Литература в ее связях с социальными институтами» (De la Littérature considérée dans ses rapports avec les institutions sociales) взяла на себя большую и героическую тему: «Я предлагаю исследовать влияние религии, морали и законов на литературу и влияние литературы на религию, мораль и законы».*Она по-прежнему дышит духом XVIII века — свобода мысли, личность против государства, прогресс знаний и нравов; здесь нет сверхъестественных мифов, но есть вера в распространение образования, науки и интеллекта. Первая предпосылка прогресса — освобождение разума от политического контроля. С освобожденными умами литература будет воплощать, распространять и передавать наследие расы. Мы не должны ожидать, что искусство и поэзия будут развиваться так же, как наука и философия, поскольку они зависят главным образом от воображения, которое так же остро и плодотворно в ранние, как и в более поздние времена. В развитии цивилизации искусство и поэзия предшествуют науке и философии; так век Перикла предшествовал веку Аристотеля, Средние века — Галилею, искусство Людовика XIV — интеллектуальному Просвещению. Прогресс разума не является непрерывным; бывают регрессы, вызванные нарушениями в природе или превратностями политики; но даже в Средние века наука и научный метод продвинулись вперед и сделали возможным появление Коперника, Галилея, Бэкона и Декарта. В каждую эпоху философия представляет собой накопление и содержание интеллектуального наследия. Возможно (размышляла она), в какую-то будущую эпоху философия станет достаточно всеобъемлющей и зрелой, чтобы «стать для нас тем, чем в прошлом была христианская религия».25 Она определила философское просвещение как «оценку вещей в соответствии с разумом».26 И только перед лицом смерти она отступила от своей веры в жизнь разума. «Торжество света [les lumières] всегда благоприятствовало величию и улучшению человечества».27

Но, продолжает она (прочитав Руссо, а также Вольтера), роста интеллекта недостаточно; знание — лишь один из элементов понимания. Другой — это чувство. Должна быть чувствительность как души, так и органов чувств. Без нее душа была бы tabula mortua, мертвым приемником физических ощущений; с ней душа входит в жизнь других живых существ, разделяет их чудеса и страдания, чувствует душу внутри плоти, Бога за материальным миром. С этой точки зрения романтическая литература туманного севера — Германии, Скандинавии, Великобритании — так же важна, как и классическая литература солнечного юга — Греции и Италии; поэмы «Оссиана» так же важны, как эпосы Гомера, а «Вертер» был величайшей книгой своего времени.

Наполеон (в молодости) согласился бы с этими оценками, но его должен был обеспокоить взгляд автора на отношения между литературой и правительством. Демократия, по ее мнению, подчиняет писателей и художников народным вкусам, а аристократия заставляет их писать для элиты, поощряя продуманность и трезвость форм;28 Абсолютизм поощряет искусство и науку, тем самым навязывая себя через великолепие и власть, но он сбрасывает со счетов философию и историографию, ибо они обеспечивают широту и глубину взглядов, опасные для диктатуры. Демократия стимулирует литературу и тормозит искусство; аристократия навязывает вкус, но не одобряет энтузиазм и оригинальность; абсолютное правительство подавляет свободу, новаторство и мысль. Если бы Франция могла иметь конституционное правительство, сочетающее порядок и свободу, она могла бы сочетать стимулы демократии с разумными ограничениями законного правления.

В целом это была замечательная книга для женщины тридцати четырех лет и нескольких миллионов франков. Конечно, на этих шестистах страницах есть ошибки, ведь когда разум выходит за пределы досягаемости, он неизбежно рискует упасть, хотя и может стряхнуть на землю какой-нибудь неуловимый плод. Мадам была немного туманна в истории и литературе; она считала ирландцев немцами, а Данте — незначительным поэтом; но она смело выступала за либеральное правительство и разумное христианство, и на своем пути она пролила сотню аперсусов. Она предвидела, что развитие статистики может сделать правительство более разумным, а политическое образование может помочь подготовить кандидатов на государственные должности. Она пророчески заметила, что «научный прогресс делает нравственный прогресс необходимостью; ведь если власть человека увеличивается, то сдерживающие ее от злоупотребления механизмы должны быть усилены».29 «Едва ли найдется идея восемнадцатого века, которую [книга] не передает, едва ли найдется идея двадцатого века, которую она не содержит в зародыше».30

В этом томе она написала о том, что «весь социальный порядок… настроен против женщины, которая хочет подняться до репутации мужчины» в сфере искусства и мысли.31 Теперь ей пришлось сделать исключение; ведь, как она писала двадцать один год спустя, «весной 1800 года я опубликовала свою работу по литературе, и успех, который она имела, полностью вернул мне расположение общества; моя гостиная снова стала заполненной».3232 Слабонервные, которые сторонились ее салона после того, как Констан взорвалась против диктатуры, вернулись раскаявшимися и преданными; а Маленький капрал в Тюильри был вынужден признать, что нашел противника, способного сравниться с ним по силе.

В августе 1802 года Жак Неккер отправил консулу Лебрену «Последние взгляды на политику и финансы» — свои последние соображения о политике и деньгах. В ней он оправдывал диктатуру Наполеона, но как необходимое зло, предположительно временное; предостерегал от дальнейшей концентрации власти в руках военных; выражал сожаление, что финансы нового правительства так сильно зависят от военных компенсаций; и предлагал более либеральную конституцию, «хранителем» которой будет Наполеон. Лебрен показал книгу Наполеону, который, будучи уже наполовину императором, возмутился мыслью о том, что он должен уменьшить свою власть. Убедившись, что мадам де Сталь руководит пером своего отца, он издал указ о ее запрете на въезд в Париж, то есть, по сути, о закрытии ее салона для озорников. Он забыл, что она умела не только писать, но и говорить. Зиму 1802–03 годов она провела в Женеве, но в декабре снова стала предметом обсуждения в Париже, опубликовав роман «Дельфина». Сейчас его никто не читает, но тогда его читали все, кто обладал литературным или политическим сознанием, потому что это была часть мужественной борьбы между женщиной и ее временем.

Дельфина — добродетельная девушка, которая жаждет и боится уступить; в остальном она — мадам де Сталь. Леонс (= Нарбонн) — красивый аристократ, который любит Дельфину, но воздерживается от нее, потому что молва обвиняет ее в «делах»; он не может рисковать своим положением в обществе, сделав ее своей женой. Он женится на Матильде де Вернон, чья мать — коварная ведьма, прикрывающая свою ложь остроумием; Париж увидел в этой даме Талейрана, несмотря на ее юбки, и Талейран отомстил, заметив мужественной авторессе, что она переодела и его, и себя в женщин. Дельфина, отвергнутая, удаляется в монастырь, где настоятельница торопит ее дать обет пожизненного целомудрия. Узнав о ее невиновности, Леонс подумывает о разводе с безответной женой и ухаживании за Дельфиной, но не решается разрушить свою карьеру, нарушив католический кодекс нерушимой моногамии. Матильда умирает, став жертвой драматического случая; Леонс уговаривает Дельфину сбежать с ним и отдаться его страсти; он бросает ее, уходит к эмигрантам, его ловят и приговаривают к смерти. Дельфина, влюбленная в его жестокость, бросается его спасать, но прибывает вовремя, чтобы увидеть, как его расстреливают; после этого она тоже падает замертво.

Этот абсурдный и типично романтический сюжет послужил писательнице трибуной для обсуждения законности развода, фанатизма католицизма (она унаследовала протестантизм), моральных прав женщин в противовес двойным стандартам и правоты индивидуальной совести в противовес сословному кодексу чести. Ее аргументы были хорошо приняты парижской интеллигенцией, но они не понравились Наполеону, который обращался к католицизму как к лекарству от умственных и моральных потрясений Франции. 13 октября 1803 года он издал приказ, запрещающий госпоже де Сталь приближаться к Парижу ближе чем на сорок лье.

Она решила, что сейчас как раз подходящее время для поездки в Германию. Она выучила достаточно немецкого, чтобы читать, но не говорить на нем; почему бы теперь не попробовать музыку Вены, остроумие Веймара и королевское общество Берлина? 8 ноября с сыном Огюстом, дочерью Альбертиной, двумя слугами и своим теперь уже платоническим кавалером Константом она переправилась через Рейн в Меце в Германию.

Первое впечатление, произведенное на нее во Франкфурте, было враждебным: все мужчины казались толстыми, жили, чтобы есть, и ели, чтобы курить; ей было трудно дышать, когда они были рядом. Они удивлялись этой гордой женщине, не способной оценить Gemütlichkeit их трубок. Мать Гете писала ему: «Она угнетала меня, как мельничный жернов. Я избегала ее, где только могла, отказывалась от всех приглашений пойти на то, что она должна была посетить, и дышала свободнее, когда она уходила».33

Жермена со своей свитой поспешила в Веймар, где нашла атмосферу, очищенную поэзией. В городе преобладали писатели, художники, музыканты и философы; двор возглавляли благоразумные и терпимые герцог Карл Август, его жена герцогиня Луиза и мать вдовствующая герцогиня Анна Амалия. Эти люди были хорошо образованы; они курили с разбором, и почти все они говорили по-французски. Более того, многие из них читали Дельфину, многие слышали о ее войне с Наполеоном; все отметили, что у нее были деньги и она их тратила. Ее чествовали ужинами, театральными вечерами, танцами и балами; они вызывали Шиллера, чтобы он читал сцены из «Вильгельма Телля»; они слушали, как она декламирует длинные отрывки из Расина. Гете, находившийся тогда в Йене, пытался отлынивать от работы, ссылаясь на простуду; герцог убеждал его все же приехать в Веймар; он приехал и неловко беседовал с мадам. Его встревожило ее откровенное предупреждение о том, что она намерена напечатать свой отчет о его высказываниях.34 Она была разочарована, обнаружив, что он больше не Вертер, превратившись из любовника в понтифика. Он пытался запутать ее противоречиями; «мое упрямое противоречие часто приводило ее в отчаяние, но именно тогда она была наиболее любезна и наиболее блестяще демонстрировала свою умственную и словесную ловкость».35 «К счастью для меня, — вспоминала она, — Гете и Виланд говорили по-французски очень хорошо; Шиллеру это давалось с трудом».36 Она писала о Шиллере с любовью, о Гете — с уважением; он и Наполеон были единственными людьми, которых она встречала, заставившими ее осознать свои ограничения. Шиллера утомляла быстрота ее мыслей и речи, но в конце концов он был впечатлен. «Сатана, — писал он другу, — привел меня к женщине-французскому философу, которая из всех живущих существ наиболее оживлена, наиболее готова к спору, наиболее плодовита на слова. Но она также самая культурная, самая духовная [интеллектуально одаренная] из женщин; и если бы она не была действительно интересной, она бы меня не беспокоила».37 Веймар вздохнул с облегчением, когда после трехмесячного пребывания она уехала в Берлин.

Берлинский туман показался ей унылым после блеска Веймара. Лидеры романтического движения в Германии отсутствовали или умерли; философы были погружены в далекие университеты — Гегель в Йене, Шеллинг в Вюрцбурге; Жермене приходилось довольствоваться королем, королевой и Августом Вильгельмом фон Шлегелем, чьи обширные познания в языках и культурах приводили ее в восторг. Она предложила ему поехать с ней в Коппет в качестве воспитателя ее сына Августа; он согласился и влюбился в нее в самый неподходящий момент.

В Берлине она получила известие, что ее отец опасно болен. Она поспешила вернуться в Коппет, но, не доехав до него, узнала, что он умер (9 апреля 1804 года). Это был удар, более опустошающий, чем любой другой в ее дуэли с Наполеоном. Отец был ее моральной и финансовой опорой; с ее точки зрения, он всегда был прав и всегда добр; и не все ее любовники могли занять его место. Она нашла утешение в написании идиллии обожания — «Характер и личная жизнь месье Неккера» — и в начале работы над своим шедевром, «De l'Allemagne». Она унаследовала большую часть состояния своего отца и теперь имела доход в 120 000 франков в год.

В декабре она отправилась искать солнца в Италии. Она взяла с собой трех своих детей — Августа, Альбертину и Альберта — и Шлегеля, который теперь занимался и с ней, поскольку считал ее плохо осведомленной об итальянском искусстве. В Милане к ним присоединился еще лучший Бедекер — Жан-Шарль-Леонар де Сисмонди, который начинал писать свою эрудированную «Историю итальянских республик». Он тоже влюбился в Жермену — или в ее ум, или в ее доходы, — пока, подобно Шлегелю, не обнаружил, что она никогда не воспринимает простолюдина всерьез. Вместе они проехали через Парму, Модену, Болонью и Анкону в Рим. Жозеф Бонапарт, всегда любивший ее, дал ей рекомендательные письма в лучшее тамошнее общество. Аристократия обожала ее, но принцы и принцессы показались ей менее интересными, чем придворные кардиналы, которые, будучи людьми светскими, знали о ее книгах, богатстве и вражде с Наполеоном, и их не беспокоила ее протестантская вера. В Академии Аркадии ее принимали с овациями, с импровизированными стихами и музыкой; она использовала этот опыт, представляя Коринну.

В июне 1805 года она снова в Коппе, и вскоре ее снова окружают любовники, друзья, ученые, дипломаты (принц Эстерхази из Вены, Клод Хоше из Государственного совета Наполеона), даже правитель — курфюрст Баварии. Теперь салон Коппе был более знаменит, чем любой другой в Париже. «Я только что вернулся из Коппе, — писал Шарль-Виктор де Бонштеттен, — и чувствую себя совершенно одурманенным… и измученным интеллектуальным развратом». За один день в Коппете тратится больше остроумия, чем во многих странах за целый год».38 Собравшиеся были достаточно многочисленны и талантливы, чтобы ставить полноценные драмы; сама Жермена играла главные роли в «Андромахе» и «Федре», и некоторые гости считали, что ее выступления превзошли только королевы парижской сцены. По другим случаям устраивались музыкальные или поэтические концерты. Три раза в день накрывался стол, иногда на тридцать гостей; пятнадцать слуг были заняты, а в садах могли бродить влюбленные и завязывать новые знакомства.

Побитые временем любовники Жермены — Монморанси, Констан, Шлегель, Сисмонди — значительно остыли, измученные ее требованием покорной преданности, и она согревалась страстью к Просперу де Баранту. Ему было двадцать три, ей — тридцать девять, но ее темп вскоре утомил его, и он искал убежища в отдалении и нерешительности, которую она сатирически изображала в «Освальде из Коринны». Этот некогда знаменитый роман близился к завершению и требовал французского печатника, которому нужна была печать наполеоновской полиции. Отец Проспера, префект департамента Леман, заверил Фуше, что мадам в течение последнего года была «сдержанной и осмотрительной». Она получила разрешение провести лето 1806 года в Осере, в 120 милях от Парижа; там она сняла виллу, а осенью ей разрешили переехать на зиму в Руан. Несколько ее друзей навестили ее в этих городах, и некоторые из них выразили надежду, что Наполеон наконец-то встретит поражение в тяжелой кампании, которая заставила его и его армию провести зиму на морозном севере.39 Тайная полиция Наполеона вскрыла переписку Жермены и сообщила ему об этих настроениях. 31 декабря он гневно написал Фуше: «Не позволяйте этой суке мадам де Сталь приближаться к Парижу. Я знаю, что она недалеко от него».40 (Тайно и ненадолго она пробралась в Париж где-то весной 1807 года.) Во время подготовки к битве под Фридландом Наполеон писал Фуше 19 апреля:

Среди тысячи и одной вещи, касающейся мадам де Сталь, которая попадает ко мне в руки, вот письмо, из которого вы можете увидеть, какая прекрасная француженка у нас здесь….. Поистине трудно сдержать негодование при виде всех метаморфоз, которые претерпевает эта шлюха, к тому же уродливая. Я не буду рассказывать вам, какие проекты уже разработала эта нелепая компания на случай, если по счастливой случайности меня убьют, поскольку можно предположить, что министр полиции будет об этом проинформирован.

А 11 мая — снова к Фуше:

Эта сумасшедшая мадам де Сталь пишет мне письмо на шести страницах, напечатанное двойным голландским шрифтом….. Она сообщает мне, что купила поместье в долине Монморанси и делает вывод, что это даст ей право жить в Париже. Я повторяю вам, что оставлять этой женщине такую надежду — значит беспричинно мучить ее. Если бы я показал вам подробные свидетельства всего того, что она сделала в своем загородном доме за два месяца пребывания там, вы были бы поражены. В самом деле, находясь в пятистах лье от Франции, я лучше знаю, что там происходит, чем мой министр полиции.41

Итак, 25 апреля 1807 года Жермена неохотно вернулась в Коппет. Констан, неизменный, несмотря на непоследовательность, сопровождал ее на протяжении всего пути, но в Доле отлучился, чтобы остаться с больным отцом. Прибыв в Коппет, она послала Шлегеля сказать Константу, что если он не вернется к ней в ближайшее время, она покончит с собой. Бенжамен знал, что эта классическая угроза — песня сирены, а не лебедя, но он приехал и молча сносил ее упреки. Он давно перестал ее любить, но «как можно говорить правду тому, чей единственный ответ состоит в том, чтобы проглотить опиум?». 10 июля Жюльетта Рекамье приехала с долгим визитом; Жермена влюбилась в нее и решила жить.

Полиция разрешила напечатать «Коринну», и ее публикация весной 1807 года принесла автору триумф, утешивший ее после победы Наполеона под Фридландом 14 июня. Рецензии, спонсируемые правительством, были враждебными, но тысячи читателей были очарованы и сказали об этом. Сегодня нас не очаровывает его форма — экстатический роман, перемежающийся скучными и устаревшими эссе об итальянских пейзажах, характерах, религии, нравах, литературе и искусстве; никого не приводят в восторг ни «мужественное лицо» героя (он оказывается бесхребетным), ни «божественное вдохновение, воцарившееся в глазах» героини.42 Но в 1807 году Италия еще не была переписанной страной, более знакомой нам в истории и искусстве, чем наша собственная; романтика расправляла крылья; романтическая любовь боролась за освобождение от родительской власти, экономических уз и моральных табу; права женщин начинали обретать голос. Все эти очарования Коринна воплотила в прекрасной импроватрисе, которая поет стихи и играет на завораживающей лире. Коринна в расцвете сил — «индийская шаль, накинутая на ее роскошные черные локоны;… ее руки необычайно красивы…. ее фигура довольно крепкая»; кроме того, в ее разговоре «соединилось все естественное, причудливое, справедливое, возвышенное, сильное, и милое».43 Как ни странно, несентиментальный император, оказавшись на острове Святой Елены, взял в руки книгу и не смог отложить ее, пока не дочитал до конца.44

К задаче свержения Наполеона и управлению зверинцем гениев и эпикурейцев мадам теперь добавила деликатное предприятие по объяснению Германии Франции. Даже когда ее новорожденная Коринна боролась за жизнь с порабощенной прессой, она втайне от себя готовила смелый и масштабный опус о землях за Рейном. Чтобы добросовестно подготовиться, она отправилась в очередное путешествие по Центральной Европе.

30 ноября 1807 года она покинула Коппет вместе с Альбертом, Альбертиной, Шлегелем и своим камердинером Эженом (Жозефом Угине). В Вене она услышала музыку Гайдна, Глюка и Моцарта, но не упомянула Бетховена. В течение трех из пяти недель пребывания в Австрии она вела любовную переписку с австрийским офицером Морицем О'Доннелом; предлагала ему деньги и брак, потеряла его и писала Константу письма безграничной преданности — «Мое сердце, моя жизнь, все, что у меня есть, — ваше, если вы хотите и как вы хотите»;45 Он довольствовался тем, что занимал у нее деньги. В Теплице и Пирне она общалась с Фридрихом фон Гентцем, ярым антибонапартистским публицистом; узнав об этих встречах, Наполеон пришел к выводу, что она стремится сорвать мир, который он недавно подписал в Тильзите в июле. В Веймаре она не нашла ни Шиллера (который умер в 1805 году), ни Гете. Она отправилась в Готу и Франкфурт, а затем, внезапно заболев и впав в депрессию, поспешила вернуться в Коппет.

Возможно, это предчувствие смертности стало причиной ее обращения к мистицизму; Шлегель внес в это свой вклад; но гораздо более сильное влияние оказали аскетичная Жюли фон Крюденер и развратный драматический актер Захарий Вернер, которые гостили в Коппете в 1808 году. К октябрю того же года гости и язык были преимущественно немецкими, а люмен Просвещения уступил место мистической религии. «На этой земле нет никакой реальности, — писала Жермена О'Доннелу, — кроме религии и силы любви; все остальное еще более беглое, чем сама жизнь».46

Именно в таком настроении она писала «De l'Allemagne». К 1810 году работа над ним была близка к завершению, и она жаждала оказаться в Париже для его печати. Она смиренно писала Наполеону, сообщая, что «восемь лет [изгнания и] страданий меняют все характеры, а судьба учит смиряться». Она предлагала уехать в Соединенные Штаты; она просила паспорт и разрешение на временное пребывание в Париже. Паспорт был получен, а разрешение — нет.47 Тем не менее, в апреле 1810 года она вместе с семьей и Шлегелем переехала в Шомон (близ Блуа), откуда руководила печатанием своей трехтомной рукописи в Туре. В августе она переехала в соседний Фоссе.

Опытные экземпляры первых двух томов были представлены типографом Николем цензорам в Париже. Они согласились на публикацию после удаления нескольких несущественных предложений. Николь отпечатал пять тысяч экземпляров и разослал предварительные копии влиятельным лицам. 3 июня сочувствующий Фуше был смещен с поста министра полиции, и его сменил строгий Рене Савари, герцог де Ровиго. 25 сентября Жюльетта Рекамье принесла цензору гранки III тома, а королеве Гортензии — полный комплект гранков для передачи вместе с письмом от автора императору. Савари, очевидно, с одобрения Наполеона, решил, что книга настолько неблагоприятна для Франции и ее правителя, что ее распространение не может быть разрешено. Он приказал типографии приостановить издание, а 3 октября направил госпоже де Сталь строгое уведомление о том, что она должна немедленно осуществить свое объявленное намерение уехать в Америку. 11 октября отряд жандармов ворвался в типографию, разбил печатные формы и унес все доступные экземпляры томов; позже они были раздавлены в кашицу. Другие офицеры потребовали рукопись; Жермена отдала им оригинал, но ее сын Огюст спрятал и сохранил копию. Автор возместила типографии убытки и скрылась в Коппете.

Книга «О Германии», опубликованная в 1813 году, представляет собой искреннюю попытку кратко и с симпатией описать все аспекты немецкой цивилизации в эпоху Наполеона. То, что женщина с таким количеством забот и любовников нашла в себе досуг, энергию и компетентность для такого предприятия, — одно из чудес того захватывающего времени. Благодаря швейцарскому интернационализму в ее происхождении, браку с голштинским бароном, протестантскому наследию и ненависти к Наполеону, она была готова дать Германии преимущество почти любого сомнения, использовать ее достоинства в качестве косвенной критики Наполеона и тирании и представить ее Франции как культуру, богатую чувствами, нежностью и религией, а потому хорошо подходящую для исправления интеллектуализма, цинизма и скептицизма, царивших в то время в грамотной Франции.

Как ни странно, Вена ей не понравилась, хотя, как и она, она была и весела, и печальна — весела от вина и разговоров, печальна от смертности любви и увеличения числа наполеоновских побед. Она была католической и южной, с музыкой, искусством и почти детской верой; она была протестантской и северной, отягощенной едой и чувствами и барахтающейся в философии. Здесь не было Канта, но был Моцарт; не было пылких споров, не было фейерверков остроумия, но было простое удовольствие друзей и влюбленных, родителей и детей, прогуливающихся по Пратеру и безучастно наблюдающих за Дунаем.

Даже немцы приводили ее в замешательство: «Печи, пиво и табачный дым окружают всех простых людей густой и жаркой атмосферой, из которой они никогда не стремятся выбраться».48 Она сожалела об однообразной простоте немецкой одежды, полном одомашнивании мужчин, готовности подчиняться властям. «Разделение на классы… в Германии более отчетливо, чем где бы то ни было;… каждый придерживается своего ранга, своего места…. как если бы это была его штатная должность».49 Ей не хватало в Германии того взаимообогащения аристократов, писателей, художников, генералов, политиков, которое она обнаружила во французском обществе; поэтому «у дворян мало идей, у литераторов слишком мало практики в делах»;50 правящий класс остается феодальным, интеллектуальный класс теряет себя в воздушных мечтах». Здесь мадам цитирует знаменитую эпиграмму Жан-Поля Рихтера: «Морская империя принадлежит англичанам, сухопутная — французам, а воздушная — немцам».51Она уместно добавила: «Расширение знаний в наше время служит ослаблению характера, когда он не укрепляется привычкой к делу и проявлением воли».52

Она восхищалась немецкими университетами, которые в то время были лучшими в мире. Но она сожалела о немецком языке с его обилием согласных и возмущалась длиной и структурой немецкого предложения, в котором решающий глагол стоит в конце, что затрудняет прерывание;53 Она считала, что перерывы — это жизнь разговора. Она находила в Германии слишком мало живых, но вежливых дискуссий, характерных для парижских салонов; это, по ее мнению, объяснялось отсутствием национальной столицы, которая могла бы объединить умы страны,54 и отчасти из-за немецкой привычки отсылать женщин от обеденного стола, когда мужчины предлагают покурить и поговорить. «В Берлине мужчины редко общаются, разве что друг с другом; военное положение придает им некую грубость, которая не позволяет им заботиться об обществе женщин».55 В Веймаре, однако, дамы были культурны и любвеобильны, солдаты следили за своими манерами, а герцог понял, что его поэты заняли свою нишу в истории. «Литераторы Германии… образуют во многих отношениях самое выдающееся собрание, которое может представить нам просвещенный мир».56