Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Из его учеников мы оставляем Ингреса (1770–1867) на более поздние годы; мимоходом кланяемся Жерару и Герену за их яркие портреты; задерживаемся на Антуане-Жане Гросе из-за его интересного перехода через стили. Мы наблюдали за ним в Милане, рисуя или воображая Наполеона на мосту в Арколе; здесь, так скоро, наследник классического Давида заигрывает с романтикой. Наполеон вознаградил идолопоклонство Гроса военной комиссией, которая позволила молодому художнику увидеть войну вблизи. Как и Гойя несколькими годами позже, он видел не столько сражения, сколько страдания. В картине «Чума в Яффо» (1804) он показал Наполеона, прикасающегося к язвам жертвы, но также он показал ужас и безнадежность мужчин, женщин и детей, пораженных непристойной и неразборчивой судьбой. В «Битве при Эйлау» (1808) он изобразил не битву, а поле, усеянное умирающими и мертвыми. Он почувствовал живое тепло красок Рубенса и влил в свои картины жизненную силу из плоти и крови, которая подняла романтический дух постнаполеоновской Франции. Затем, чувствуя, что предал своего изгнанного мастера, он попытался вернуть в свои работы спокойствие классического стиля. Ему это не удалось, и — потерянный и забытый в эпоху, когда в моде были Гюго, Берлиоз, Жерико и Делакруа, — он поддался меланхолии, которая иссушила в нем сок и любовь к жизни. 25 июня 1835 года, в возрасте шестидесяти четырех лет, он покинул свой дом, вышел к Мёдону и утопился в притоке Сены.

Пьер-Поль Прюдон (1758–1823) развил романтический всплеск, предпочитая идеальную красоту реальности, богинь — богам, а Корреджо — Рафаэлю. Вместе с Давидом он признавал главенство линии, но считал, что без цвета линия мертва. Он был женственен, за исключением любви к женщинам; его медитативная нежность и любовная чувствительность могли простить все недостатки, облеченные в благородную форму. Будучи младшим из тринадцати детей, он страдал от бедности в Клюни и развивался нерешительно; однако местные монахи увидели, что он рисует и пишет, и уговорили епископа финансировать обучение Пьера искусству в Дижоне. Там он преуспел, но в возрасте двадцати лет женился на богине, которая вскоре превратилась в сварливую строптивую женщину. Он выиграл стипендию, уехал в Рим без жены, ухаживал за Рафаэлем, затем за Леонардо и, наконец, сдался Корреджо.

В 1789 году он вернулся к жене, переехал в Париж и вскоре оказался в революционном хаосе, где не было ни времени, ни вкуса для его Амуров и Психеи; он упрямо продолжал рисовать их — с любовной нежностью, которая, казалось, ласкала плоть кистью. Он питался, создавая головы купюр, миниатюры и коммерческие иллюстрации. После десяти лет такого рабства он получил от Директории заказ на написание картины «Мудрость, спускающаяся на землю», которая привлекла внимание генерала Бонапарта. Позже первый консул сосредоточился на Давиде и мог оказывать Прюдону лишь мимолетные услуги; Жозефина, однако, села к нему за портрет, который висит в Лувре. Тем временем, мучаясь от моногамии, он и его жена согласились расстаться.

Только в 1808 году, когда ему исполнилось пятьдесят, он получил признание. В том году он воплотил свои сладострастные мечты в «Изнасиловании Психеи», а затем уравновесил их «Правосудием и местью, преследующей преступление». Впечатленный Наполеон наградил его орденом Почетного легиона и предоставил квартиру в Сорбонне. В соседней квартире жаждущий любви художник нашел другую художницу, Констанцию Майер, которая стала его любовницей, экономкой и утешением на старости лет. В 1821 году Констанс, очевидно, отвлеченная религиозными переживаниями, покончила с собой. Потрясение захлестнуло Прюдона. В 1823 году он умер, оставшись почти незамеченным среди волнения романтического движения, которое он возглавил, вернувшись от Давида к Ватто и возобновив французское поклонение красоте и изяществу.

IV. ТЕАТР

Наполеон был хорошо знаком с классической драматургией Франции и лишь в меньшей степени — с драматической литературой Древней Греции. Корнель был его любимцем, потому что в нем, гораздо больше, чем в Расине, он находил справедливое, по его мнению, понимание героизма и благородства. «Хорошая трагедия, — говорил он на острове Святой Елены, — завоевывает нас каждый день. Высший род трагедии — школа великих людей: долг государей — поощрять и распространять вкус к ней….. Если бы Корнель жил в мое время, я бы сделал его принцем».10 Император не интересовался комедиями, его не нужно было развлекать; Талейран жалел месье де Ремюса, потому что, будучи директором увеселений при императорском дворе, он должен был устраивать развлечения для «этого неумелого человека».11 Но этот неумелый человек щедро одаривал «Комеди Франсез» и ее «звезд»; он приглашал Тальма к своему столу, а мадемуазель Жорж — в свою постель.

В 1807 году Наполеон ограничил число парижских театров до девяти и вернул театру Франсе — тогдашнему и нынешнему дому Комедии Франсез — почти исключительное право на постановку классической драмы. 15 октября 1812 года, среди руин сожженной Москвы, он нашел время, чтобы составить для Театра Франсе подробный свод правил, которые действуют в нем и по сей день.12 Воодушевленная таким образом, Комедия-Франсез поставила во времена империи лучшие в истории Франции спектакли по классической драме. В дополнение к этой деятельности театр Одеон, построенный в 1779 году и уничтоженный пожаром в 1799 году, был восстановлен в 1808 году по классическим проектам Шальгрена. В Тюильри был создан придворный театр, а во многих богатых домах ставились частные театры высокого уровня.

Тальма, сыграв свою роль в революции, достиг своего зенита при Наполеоне. Его собственный характер был настолько гордым, самобытным и интенсивным, что ему, должно быть, было трудно отказаться от него в любой предполагаемой роли. Он овладел этим тонким искусством, научившись контролировать и координировать все движения своих конечностей, все мышцы и черты лица, каждый изгиб голоса, чтобы соответствовать и передавать любое ощущение, чувство или идею, любое удивление, сомнение или намерение в изображаемой им личности. Некоторые зрители неоднократно ходили на его спектакли в одной и той же роли, чтобы насладиться и изучить тонкость его искусства. Он отбросил ораторский стиль театра Старого режима; он говорил александринскими стихами, как будто это была нерифмованная проза; он отвергал любые неестественные выражения или чувства; но при этом он мог быть нежным, как любой любовник, и страстным, как любой преступник. Мадам де Сталь, доведенная почти до ужаса изображением Отелло в исполнении Тальмы,13 написала ему в 1807 году: «Вы в своей карьере уникальны во всем мире, и никто до вас не достиг той степени совершенства, когда искусство соединяется с вдохновением, размышление со спонтанностью, а разум с гением».14

Наполеон тоже был очарован трагиком. Он давал ему значительные суммы, оплачивал его долги и часто приглашал на завтрак; затем император мог настолько погрузиться в обсуждение драмы, что заставлял дипломатов и генералов ждать, пока он объяснял исторические детали, которые должны определять представление того или иного персонажа. На следующее утро после просмотра «Смерти Помпе» он сказал Тальме: «Я не совсем доволен. Вы слишком часто используете оружие. Монархи менее расточительны в жестах; они знают, что движение — это приказ, а взгляд — смерть; поэтому они скупы на движения и взгляды». Тальма, как мы уверены, извлек пользу из этого совета.15 Как бы то ни было, он до конца жизни оставался властителем французской сцены.

У него тоже были свои королевы, как заметил Наполеон. Мадемуазель Дюшеснуа была скромной на вид, но совершенной по форме. Поэтому, как сообщал Дюма-отец, «ей особенно нравилась роль Альзире, в которой она могла демонстрировать свои формы почти обнаженными». А еще «у нее был голос с нотками такой глубокой нежности, такой мелодичной печали, что и по сей день большинство людей, видевших ее в «Марии Стюарт», предпочитают ее мадемуазель Рашель».16 Ее сильной стороной была трагедия, в которой она почти соперничала с Тальмой; обычно именно ее выбирали для роли напротив него. Мадемуазель Жорж была более хрупкой красавицей, которую Комедия, должно быть, не решалась назначать на такие сложные роли, как Клитемнестра в «Ифигении» Расина. Ее голос и фигура очаровали первого консула, и он, как феодал, обладающий правом сеньора, время от времени призывал ее на командные выступления.17 Хотя эта связь закончилась через год, она, как и Тальма, оставалась преданной Наполеону во всех его славах и поражениях; поэтому она потеряла свое место в Театре Франсе, когда Наполеон пал; но позже она вернулась, чтобы принять участие в волнениях романтической сцены.

Наполеон не без оснований полагал, что Комедия Франсез в его правления подняла французскую сцену на более высокий уровень, чем когда-либо прежде. Несколько раз, чтобы продемонстрировать ее качество и свое великолепие, он приказывал труппе за государственный счет приезжать в Майнц, Компьень или Фонтенбло и выступать перед двором, или, как в Эрфурте и Дрездене, играть перед королевской аудиторией (parterre de rois).18 Даже Великий Монарх не блистал в такой театральной славе.

ГЛАВА XIII. Литература против Наполеона

I. ЦЕНЗОР

НАПОЛЕОНА больше интересовала сцена, чем литература. Он внимательно изучал программы Театра Франсе, высказывал свое мнение о них и во многом был ответственен за то, что они отбросили Вольтера и возродили Корнеля и Расина. Его литературный вкус был не столь респектабельным. Он охотно читал художественную литературу и брал с собой в походы множество романов, в основном романтических. Его застольные беседы на острове Святой Елены содержали неплохую литературную критику, свидетельствующую о знании Гомера, Вергилия, Корнеля, Расина, Лафонтена, мадам де Севинье, Вольтера, Ричардсона и Руссо; но он был совершенно мертв для Шекспира. «Невозможно закончить ни одну из его пьес; они жалки. В них нет ничего, что могло бы сравниться с Корнелем или Расином».1 (Французские переводы Шекспира были досадно неадекватны).

Как и большинство людей дела, он не уважал писателей, пишущих об экономике или правительстве; он считал их словоблудами, не имеющими достаточного представления о реальности, о природе и границах человека. Он был уверен, что лучше их знает, чего хочет и что должен иметь французский народ: эффективность и честность правительства, умеренность в налогах, свободу предпринимательства в бизнесе, регулярность снабжения, гарантию оплачиваемого труда в промышленности, крестьянскую собственность и гордое место Франции в параде государств; если бы это было дано, народ не стал бы настаивать на определении мер или замещении должностей путем подсчета носов после словесных состязаний. В своем кропотливом стремлении к этим целям — и к собственной власти или славе — он не стал бы долго терпеть вмешательство владык трибуны или пера. Если этих дворян можно утихомирить премиями, пенсиями или политическими сливами, то такие успокоительные средства будут предоставлены; в противном случае нарушителям консульского или императорского мира следует запретить публиковаться, покидать Париж или Францию. «Неограниченная свобода печати, — писал Наполеон в 1802 году, — очень скоро восстановила бы анархию в стране, где все элементы для такого состояния уже присутствуют».2

Чтобы следить за общественным мнением, Наполеон, следуя прецедентам Директории, приказал почтмейстерам вскрывать частную почту, отмечать враждебные отрывки, запечатывать конверты и отправлять копии выдержек себе или в «Черный кабинет» на Генеральном почтамте в Париже.3 Он поручил своему личному библиотекарю составлять и приносить ему «ежедневно между пятью и шестью часами» сводки политических материалов в текущих периодических изданиях; «каждые десять дней представлять мне анализ брошюр или книг, опубликованных за предыдущие десять дней»; сообщать о содержании и политических тенденциях каждой поставленной пьесы в течение сорока восьми часов после ее премьеры; и «каждый первый и шестой день [десятидневной недели] между пятью и шестью часами он будет представлять мне бюллетень о плакатах, афишах или объявлениях, которые могут заслуживать внимания; он также будет сообщать обо всем, что ему стало известно, что было сделано или сказано в различных лицеях, литературных собраниях, проповедях… которые могут представлять интерес с точки зрения политики и морали.»4

17 января 1800 года Наполеон, опять же следуя обычаю Директории, приказал подавить шестьдесят из семидесяти трех газет, издававшихся в то время во Франции. К концу года их осталось только девять, и ни одна из них не была радикально критической. «Трех враждебных газет, — сказал он, — следует опасаться больше, чем тысячи штыков».5 Le Moniteur universel регулярно защищала политику Наполеона; иногда он писал для нее статьи и даже рецензии на книги, без подписи, но выдававшие его происхождение своим авторитетным стилем. Один остроумный человек переименовал этот правительственный орган в Le Menteur [лжец] Universel.6

Я хочу, чтобы вы написали редактору Le Journal des débats, Le Publiciste и La Gazette de France — эти газеты, как мне кажется, наиболее читаемы — и заявили им, что… времена революции прошли и что во Франции существует только одна партия; что я никогда не потерплю газет, которые говорят или делают что-либо против моих интересов; что они могут опубликовать несколько небольших статей, содержащих немного яда, но в одно прекрасное утро кто-нибудь закроет им рот.7

5 апреля 1800 года цензура была распространена на драматические произведения. Правительство утверждало, что мнения, высказанные индивидуально и в частном порядке, могут принести мало вреда, но те же самые мнения, вложенные в уста знаменитого исторического персонажа и провозглашенные со сцены с силой и красноречием популярного актера, будут иметь влияние, взрывообразно умноженное благодаря взаимному эхо чувств и безответственности отдельных людей в театральной аудитории.8 Цензура исключила из публичных представлений любую критику монархии и любое восхваление демократии. Так, «Смерть Сезара» была изгнана из зала, потому что зрители аплодировали речам Брута против диктатуры.9

В конце концов государство взяло под контроль всю печать. «Очень важно, чтобы к печати допускались только те, кто пользуется доверием правительства. Человек, который обращается к публике в печати, подобен человеку, который говорит публично в собрании»;10 Он может распространять подстрекательские материалы, и за ним следует следить как за потенциальным поджигателем. Поэтому каждый печатник должен представлять цензору каждую принятую рукопись, либо до, либо во время печати, и, чтобы получить государственную печать, он должен согласиться удалить нежелательные материалы или принять замены, предложенные правительством. Даже после того, как цензор дал свое согласие и произведение было напечатано, министр полиции имеет право конфисковать и даже полностью уничтожить вышедшее издание, независимо от того, какой ущерб понесет автор или издатель.11

Именно в этой тюрьме разума литература боролась за выживание во времена Наполеона. Самые героические усилия были предприняты женщиной.

II. ММЕ. ДЕ СТАЭЛЬ: 1799–1817

Комитет общественной безопасности изгнал ее из Франции; Директория свела это к исключению из Парижа; на следующий день после его падения она поспешила вернуться в столицу (12 ноября 1799 года) и сняла квартиру на улице Гренель в фешенебельном Фобур-Сен-Жермен. Новое консульское правительство — то есть Наполеон — не выразило никакого протеста против ее возвращения.

Вскоре она открыла новый салон, отчасти потому, что «беседы в Париже… всегда были для меня самым увлекательным из всех удовольствий».12 отчасти потому, что она была полна решимости играть роль в управлении событиями. Она не признавала, что такая роль не подобает женщине; она казалась ей вполне подходящей, если у женщины (как и у нее) были и деньги, и мозги; и особенно подходящей для наследницы Жака Неккера, которого она считала неоцененным героем Революции. Кстати, правительство все еще было должно ему двадцать миллионов франков, которые он одолжил ему в 1789 году; частью ее решимости было вернуть эту сумму для своего отца и своего достояния. Ее идеалом (как и его) была конституционная монархия, обеспечивающая свободу прессы, вероисповедания и слова, а также защищающая собственность богатых от зависти бедных. В этом смысле она считала себя верной Революции в том виде, в каком она была определена Национальным собранием 1789–91 годов. Она презирала цареубийц и принимала в своем салоне титулованных соседей из Фобура, которые ежедневно молились за реставрацию Бурбонов. Тем не менее, в центре ее собраний был Бенжамен Констан, который был сторонником республики и, будучи членом Трибуната, противостоял каждому шагу Наполеона от консульства к императорской власти. Она также принимала братьев первого консула, поскольку они тоже чувствовали себя неуютно под его растущей властью.

Действительно, большинство мужчин, занимавших видное положение в политическом и интеллектуальном мире Парижа 1800 года, приходили на ее званые вечера, желая узнать последние политические сплетни или услышать, как мадам уплывает в такой разговор, какого Париж не слышал от женщины со времен мадам дю Деффан. Мадам де Тессе заявила: «Если бы я была королевой, я бы приказала мадам де Сталь все время разговаривать со мной».13 Сама Жермена писала, что «необходимость разговора ощущается во Франции всеми классами; речь там, как и везде, не просто средство общения;… это инструмент, на котором любят играть».14

Она не сразу выступила против Наполеона; более того, если верить Буррьену, она написала ему несколько лестных писем в начале консульства, даже предложила себя в его услужение.15 Но он решительно игнорировал ее ухаживания, расширял цензуру, презирал интеллигенцию в политике, считал женщин плодильщицами и очаровательными игрушками, которым нельзя доверить ни одной мысли, и ей пришлось ответить ему тем же. Когда он называл ее гостей идеологами, она называла его идеофобом; а когда ее гнев разгорался, она называла его «Робеспьером на коне».16 или как буржуазного джентильмена на троне.17

7 мая 1800 года она перевезла своих домашних и небольшую свиту почитателей в Коппет на лето. За день до этого Наполеон покинул Париж, чтобы пересечь Альпы и встретиться с австрийцами в Маренго. Жермена позже призналась: «Я не могла не желать поражения Бонапарта, поскольку это казалось единственным средством остановить прогресс его тирании».18 Осенью того же года, наскучив Коппетом и Монбланом, она вернулась в столицу, ведь она жила разговорами, а «французская беседа не существует нигде, кроме Парижа».19 Вскоре она собрала в своем салоне целую компанию гениев, и главной темой их бесед стала диктатура Наполеона. «У нее полный колчан стрел», — жаловался он. «Они притворяются, что она не говорит ни о политике, ни обо мне; но как же тогда получается, что все, кто ее видит, любят меня меньше?»20 «Ее дом, — говорил он на острове Святой Елены, — превратился в арсенал против меня. Люди ехали туда, чтобы прослыть рыцарями в ее крестовом походе».21 И все же он признавал: «Эта женщина учит мыслить тех, кто никогда раньше этого не делал или забыл, как это делается».22

Он считал, что как человек, стремящийся вывести Францию из хаоса, создав ей эффективную администрацию, а тем временем ведущий ее армии к победе над враждебными коалициями, он вправе ожидать и, если нужно, принуждать к некоторому единству морали в обществе, некоторой координации национального духа с национальной волей к защите новой республики Франции и ее «естественных» границ; но эта женщина собрала и объединила против него и роялистов, и якобинцев, и утешила его врагов. Отец Жермены был согласен с Наполеоном; он отчитал ее за постоянные нападки на молодого диктатора; он сказал ей, что диктатура необходима во время кризиса или войны.23 Она ответила, что свобода важнее победы. Она поддерживала Бернадота в его противостоянии Наполеону; она написала некоторые из речей, которые Констан произнес в Трибунате против посягательств Наполеона на полномочия законодательного органа. Она и Бонапарт были экспансивными и вспыльчивыми эгоистами, а Франция была недостаточно велика, чтобы вместить их обоих и сохранить их свободу.

Весной 1801 года Наполеон писал своему брату Жозефу: «Месье де Сталь находится в самом жалком состоянии, а его жена дает обеды и балы».24 Жозеф передал упрек, Жермена отправилась в комнату месье на площади Согласия и нашла его в последней стадии паралича. Она стала ухаживать за ним, а в мае 1802 года взяла его с собой, когда уезжала из Парижа в Швейцарию. Он умер по дороге и был похоронен на кладбище Коппет. В том же году, становясь все более возбудимой, мадам де Сталь начала принимать опиум.

Она была величайшей европейской писательницей своего времени и величайшим французским автором, не считая Шатобриана. До 1800 года она написала пятнадцать книг, ныне забытых; в том же году она предложила крупный труд «Литература»; затем выпустила два романа — «Дельфина» (1803) и «Коринна» (1807), которые прославили ее на всю Европу; в 1810–13 годах она вела борьбу всей своей жизни за публикацию своего шедевра «Аллемания»; после смерти она оставила еще один крупный труд — «Размышления о… французской революции» и «Десять лет изгнания». Все названные здесь произведения были основательными и добросовестными, некоторые из них насчитывали до восьмисот страниц. Мадам де Сталь много работала, усердно любила и страстно писала; она до конца боролась с самым сильным человеком своего времени и, к сожалению, победила в его падении.