Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

23 января 1803 года он реорганизовал Институт в четыре класса, опустив морально-политическую категорию. Класс I, который он ценил больше всего, должен был изучать науки. Среди шестидесяти его членов были Адриан Лежандр, Монж, Био, Бертолле, Гей-Люссак, Лаплас, Ламарк, Жоффруа Сент-Илер и Кювье. II класс, состоявший из сорока членов, занимался языком и литературой Франции; он заменил старую Французскую академию и возобновил работу над «Словарем»; в него входили старый поэт Делиль, знаменитый драматург Мари-Жозеф де Шенье, молодой историк Гизо, стилист-романтик Шатобриан, философы Вольней, Дестют де Траси и Мэн де Биран. Класс III, состоящий из сорока членов, занимался древней и восточной историей, литературой и искусством; здесь Луи Ланглес продолжил те исследования Персии и Индии, которые уже привели к созданию Школы восточных языков (1795); Жан-Батист д'Ансе де Виллуазон открыл александрийских комментаторов Гомера, проложив тем самым путь к открытию теоремы Ф. А. Вольфа о том, что «Гомер» — это много людей. В IV класс — Академию изящных искусств — входили десять живописцев, шесть скульпторов, шесть архитекторов, три гравера и три композитора; здесь блистали Давид, Ингр и Гудон.

Несмотря на свое отвращение к идеологам, Наполеон горячо поддерживал Институт, желая сделать его украшением своего правления. Каждый член Института получал от правительства годовое жалованье в размере пятнадцатисот франков; каждый постоянный секретарь класса — шесть тысяч. В феврале и марте каждый класс представлял императору отчет о проделанной работе в своем отделе. Наполеон был доволен общей картиной, поскольку (по словам Меневаля) «этот общий обзор литературы, науки и искусства… показал, что человеческий интеллект, отнюдь не отступая назад, не останавливается в своем постоянном движении к прогрессу».33 Мы можем сомневаться в «постоянстве», но нет никаких сомнений в том, что реорганизация науки и учености при Наполеоне поставила их практиков во главе европейского интеллекта на полвека.

III. ВОЙНЫ

После образования — воинская повинность. Революция сделала войны более частыми, более убийственными и более дорогостоящими: массовый призыв в 1793 году установил правило, что война должна быть не спортом принцев, использующих наемников, а борьбой наций, в которой участвуют все сословия, хотя прошло некоторое время, прежде чем другие правительства последовали примеру французов, разрешив простолюдинам становиться офицерами, даже маршалами. Руссо уже заложил принцип, согласно которому всеобщая служба является логическим следствием всеобщего избирательного права: тот, кто голосует, должен служить. Столкнувшись с европейскими монархиями в борьбе за сохранение своей республики, Франция, которая до Людовика XIV представляла собой мешанину гордых регионов, не имевших национального духа, объединяющего все целое, в 1793 году была объединена общим страхом. Ее реакция была национальной и решительной. Стала необходима большая армия, призывающая всех мужчин; началась воинская повинность; и когда массы французов, воодушевленные так, как редко бывало прежде, стали побеждать профессиональных солдат феодальных монархий, эти страны тоже ввели воинскую повинность, и война превратилась в конфликт масс, соревнующихся в массовом убийстве. Слава национализма заменила гордость династий в качестве тонизирующего средства войны.

В 1803 году, столкнувшись с разрывом Амьенского мира и предвидя войну с другой коалицией, Наполеон издал новый закон о воинской повинности: призыву подлежали все мужчины в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. Исключение составляли молодые женатые мужчины, семинаристы, вдовцы или разведенные с детьми, те, у кого уже был брат, а также старшие из трех сирот. Кроме того, призывник мог заплатить замену, которая должна была занять его место. Сначала Наполеону это показалось несправедливым, но затем он разрешил это, главным образом на том основании, что продвинутые студенты должны иметь возможность продолжать обучение, чтобы подготовиться к административным должностям.34

Этот ежегодный настойчивый призыв «dulce et decorum pro patria mori» терпеливо переносился французским народом в экстазе наполеоновских побед; но когда начались поражения (1808), оставившие тысячи семей в печали, сопротивление возросло, уклонисты и дезертиры умножились. К 1814 году Наполеон завербовал в свои армии 2 613 000 французов;35 около миллиона из них умерли от ран и болезней;36 К ним добавилось полмиллиона, набранных или призванных из иностранных государств, союзных или подвластных Франции. В 1809 году Наполеон попросил царя Александра выступить посредником между Францией и Англией, заявив, что всеобщий мир позволит покончить с воинской повинностью; эта надежда оправдалась. Поскольку побежденные враги, казалось, восставали из могил для новых коалиций и кампаний, Наполеон держал многих призывников дольше установленного пятилетнего срока и призывал ежегодные классы раньше времени, пока в 1813 году не призвал класс 1815 года.37 Наконец терпение французских родителей лопнуло, и по всей Франции поднялся крик «Долой воинскую повинность!».

Такими методами росла Великая армия, которая была любовью и гордостью Наполеона. Он поддерживал ее дух, давая каждому полку свой собственный красочный штандарт, который какой-нибудь храбрый юноша нес в бой, чтобы вести и вдохновлять своих людей; если он падал, другой юноша бросался к нему, подхватывал знамя и нес его дальше. Обычно это знамя становилось видимой душой полка; почти всегда оно сохранялось, чтобы демонстрировать свои остатки на парадах победы и, наконец, висеть в качестве потрепанного, но священного трофея в церкви Инвалидов. Почти каждый полк имел свою отличительную форму и название, прославившееся от Бреста до Ниццы, от Антверпена до Бордо: гренадеры, гусары, шассеры, уланы, драгуны… Прежде всего 92 000 человек составляли Императорскую гвардию, находившуюся в защитном резерве вокруг императора до тех пор, пока какой-нибудь кризис не потребует их жизни. Любой призывник мог стать членом гвардии и даже получить жезл одного из восемнадцати маршалов наполеоновской Франции.

Результаты войн были бесконечны — биологические, экономические, политические и моральные. Старая цифра в 1 700 000 французов, погибших в этих кампаниях38 была уменьшена более поздними подсчетами до миллиона человек;39 Но даже эти предположительно преждевременные смерти могли ослабить Францию на целое поколение, пока ее матки не восполнили потери. В экономическом плане войны и стимулы, связанные с блокадой портов и военными нуждами, ускорили рост промышленности. В политическом плане они способствовали объединению региональных правительств и лояльности под центральной властью. В моральном плане постоянные конфликты приучили Европу к расширению войн и к кодексу резни, неизвестному со времен нашествий варваров. На фронтах, а затем и в столицах правители отложили в сторону десять заповедей. «Война оправдывает все», — писал Наполеон генералу Бертье в 1809 году;40 «Ничто и никогда не было установлено иначе, как мечом»;41 и «в конечном счете правительство должно обладать военными качествами»;42 без армии нет государства.

Чтобы приучить французский народ к этой воинской этике, Наполеон обратился к его любви к славе. La gloire стала национальной лихорадкой, порождающей восторженное согласие и повиновение; поэтому Наполеон мог сказать, что «войны Революции облагородили всю французскую нацию».43 В течение десяти лет с помощью союзников он держал свой народ в этом гипнотическом трансе. Пусть Альфред де Мюссе, который был там, опишет настроение Франции в 1810 году:

Именно этим воздухом безупречного неба, где сияло столько славы, где сверкало столько мечей, дышала тогдашняя молодежь. Они прекрасно понимали, что им суждена гекатомба, но считали Мюрата непобедимым, а императора видели переходящим мост, над которым свистело столько пуль, что удивлялись, неужели у него нет иммунитета к смерти. И даже если придется умереть, какое это имеет значение? Сама смерть была так прекрасна, так благородна, так прославлена в своем багрянце, покрытом боевыми шрамами! Она позаимствовала цвет надежды; она собрала столько урожаев, что стала молодой, и не было больше старости. Все колыбели Франции, равно как и ее гробницы, были вооружены щитом и пряжкой; не было больше стариков, были трупы и полубоги.44

Тем временем на фронте наполеоновские солдаты воровали, играли в азартные игры и упивались своим страхом; его генералы воровали в соответствии со своим положением; Массена сколотил миллионы, а Сульт не отставал от него. Любезная Жозефина, добрый Жозеф, храбрый Люсьен и дядя кардинал Феш наживались, вкладывая деньги в фирмы, продававшие французским войскам некачественные товары. Наполеон расцвечивал свои военные бюллетени преувеличениями и умолчаниями, опустошал казну побежденных народов, присваивал их искусство и размышлял о том, как осуществить моральное возрождение Франции.

IV. НРАВЫ И МАНЕРЫ

Революция, разрушив политическую и родительскую власть и отбросив религиозные убеждения, дала волю индивидуалистическим инстинктам французского народа — умеренно в провинциях и катастрофически в столице; центр закона оказался в центре хаоса и преступности. Наполеон, сам не знавший законов, решил восстановить стабильность нравов и морали, что было жизненно необходимо для возрождения Франции, здравомыслия и довольства ее народа, а также для успеха его правления. Он дал понять, что будет строго следить за всеми деловыми отношениями в правительстве или с ним и сурово наказывать за обнаруженную нечестность. Он выступил против нескромной одежды в обществе или на сцене; он отчитал своего брата Люсьена и сестру Элизу за то, что они слишком много демонстрировали свою плоть в частных театральных постановках; а когда на одном из званых вечеров он оказался лицом к лицу с мадам де Сталь в низком и широком декольте, он остроумно заметил: «Я полагаю, что вы сами кормите своих детей грудью?»45 Он настоял на том, чтобы Талейран женился на его любовнице. Мадам Талльен, направлявшая нравы Директории изгибом своих бедер, исчезла в провинции; Жозефина распрощалась с адюльтером, а ее испуганные мельничихи сократили свои счета вдвое. Новый кодекс дал мужу почти римские полномочия над женой и детьми; семья возобновила свою функцию превращения животных в граждан, любой ценой ущемляя личную свободу.

Настроение эпохи несколько омрачилось под влиянием новой дисциплины. Бесшабашное веселье полов и классов во времена революции уступило место буржуазной благопристойности и пролетарской усталости. Классовые барьеры, которые в эпоху Бурбонов сдерживали и сдерживали население, уступили место беспокойной лихорадке конкуренции, когда «карьера, открытая для талантов» строила лестницы между всеми ярусами,46 и заставляла бескорневую молодежь карабкаться по скользким пирамидам к власти. Сделав такие выводы, Наполеон был вправе считать, что под его властью во Францию вернулась нравственность, а нравы вновь обрели ту любезность, которая облегчала и украшала дореволюционную жизнь в грамотной Франции.

Он считал, что, несмотря на все усилия по уравниванию возможностей, из естественного разнообразия способностей и окружающей среды неизбежно возникнут классовые различия. Чтобы в результате не превратиться просто в аристократию богатства, он учредил в 1802 году Почетный легион, состоящий из мужчин, выбранных правительством, которые отличились особым мастерством в своих областях — войне, праве, религии, науке, учености, искусстве… Он должен был быть наполовину демократичным, как жизнь: все мужчины имели право на вступление, но не женщины. При вступлении члены клялись поддерживать принципы свободы и равенства, но вскоре их разделили на классы в соответствии с их заслугами, влиянием или сроком службы. Каждый из них получал от французского правительства ежегодное пособие: 5000 франков для «великого офицера», 2000 — для «командира», 1000 — для «офицера», 250 — для «шевалье».47 Чтобы отличиться, члены должны были носить ленту или крест. Когда некоторые члены совета улыбнулись таким «побрякушкам», Наполеон ответил, что людьми легче руководить с помощью украшений, чем с помощью авторитета или силы; «от людей можно добиться всего, взывая к их чувству чести».4848

Император сделал еще один шаг к новой аристократии, создав (1807) «Императорское дворянство», наделив титулами своих родственников, маршалов, некоторых административных чиновников и выдающихся ученых; так, в течение следующих семи лет он сделал 31 герцога, 452 графа, 1500 баронов, 1474 шевалье. Талейран стал князем Беневентским, Фуше — герцогом д'Отранте (Отранто); Жозеф Бонапарт неожиданно стал великим курфюрстом, Луи Бонапарт — великим коннетаблем; Мюрат, предводитель кавалерии, с удивлением обнаружил, что стал великим адмиралом; маршал Даву был окрещен Дуэ д'Ауэрштедтом; Ланн — герцогом де Монтебелло; Савари — герцогом де Ровиго; Лефевр — герцогом де Данцигом. Лаплас и Вольней стали графами, а сестры Наполеона превратились в принцесс. К каждому титулу прилагался яркий и характерный мундир, ежегодный доход, а иногда и значительное поместье. Более того — и здесь Наполеон откровенно повернулся спиной к республике — большинство этих титулов стали наследственными. По мнению Наполеона, только с помощью передаваемой собственности новые аристократы могли сохранить свое положение и власть и тем самым служить опорой правителю. Сам император, чтобы быть на шаг или два впереди новой аристократии, которая вскоре выставила напоказ свои титулы, мундиры и полномочия, охранял себя с помощью камергеров, конюхов, префектов дворца и сотни других слуг; а Жозефина была снабжена фрейлинами, чьи титулы достались ей от Бурбонов или еще от кого-то.

Все еще не успокоившись, он обратился к оставшимся в живых представителям старой знати и использовал все приманки, чтобы привлечь их к своему двору. Он призвал многих из них вернуться во Францию в качестве противодействия все еще революционным якобинцам и в надежде установить преемственность между старой и новой Францией. Это казалось невозможным, поскольку вернувшиеся эмигранты презирали Наполеона как узурпатора, осуждали его политику, сатирически высмеивали его манеры, внешность и речь, а также высмеивали его новую аристократию. Постепенно, однако, по мере того как его престиж рос вместе с победами, а Франция достигла такого могущества и богатства, каких не завоевывал даже Людовик XIV, это возвышенное отношение сошло на нет: младшие сыновья эмигрантов с радостью принимали назначения на службу к «выскочке»;49 Великие дамы приезжали к Жозефине; наконец, некоторые дворяне древнего рода — Монморанси, Монтескью, Сегюр, Грамон, Ноай, Тюренн — привнесли свой ореол в императорский двор и были вознаграждены частичным восстановлением своих конфискованных владений. После брака с Марией Луизой примирение казалось полным. Но оно было во многом поверхностным: молодые сыновья и дочери Революции не любили превосходные манеры и престиж родовитых; армия, все еще увлеченная своими революционными идеалами, роптала, видя, как ее кумир обменивается поклонами с давними врагами; они смотрели свысока на высоких генералов, нервных эрудитов и честолюбивых Бонапартов, которые осмелились заменить их.

Чтобы удержать это логово львов от открытой войны словами или шпагами, Наполеон настоял на создании кодекса этикета. Он поручил нескольким специалистам составить на основе лучших бурбонских образцов руководство по манерам, рассчитанное на вежливое поведение в любой ситуации; они так и сделали — объем составил восемьсот страниц;50 Философы и гренадеры изучали его, а императорский двор стал образцом блестящего платья и пустой речи. Придворные играли в карты, но, поскольку Наполеон запретил играть на деньги, карты потеряли свою ценность. Ставились пьесы, давались концерты, проводились торжественные церемонии и пышные балы. Когда азарт сравнения костюмов и остроумия спал, более интимные члены двора переехали с императором и императрицей в Сен-Клу, или Рамбуйе, или Трианон, или, что самое приятное, в Фонтенбло, где формальность ослабила свои путы, а охота согрела кровь.

Никого так не раздражал этот царственный ритуал, как Наполеона, и он избегал его, как только мог. «Этикет, — говорил он, — это тюрьма королей».51 А в Лас-Кейс: «Необходимость заставила меня соблюдать определенный государственный порядок, принять определенную систему торжественности, одним словом, установить этикет. В противном случае я должен был бы каждый день получать по плечу».52 Что касается церемоний, то они тоже имели свое обоснование. «Вновь созданное правительство должно ослеплять и удивлять. Как только оно перестает сверкать, оно падает».53 «Демонстрация для власти — то же, что церемония для религии».54 «Разве не факт, что католическая религия сильнее воздействует на воображение пышностью своих церемоний, чем возвышенностью своих доктрин? Когда вы хотите вызвать энтузиазм в массах, вы должны апеллировать к их глазам».55

Как обычно бывает в истории, нравы двора перешли, сужаясь, к грамотному населению. «Потребовалось всего десять или двенадцать лет, — говорит ученый библиофил Жакоб (Поль Лакруа), — чтобы сделать из великого света Директории приличное, воспитанное общество».56 Это было особенно верно для Лиона и Бордо, не говоря уже о Париже, где, по словам мадам де Сталь, «собиралось так много умных людей… и так много было привыкших использовать этот ум, чтобы добавить удовольствия к беседе».57 Наполеон, сообщает Лас Кейс, «отдал должное тонкому такту, отличавшему жителей французской столицы; нигде, по его словам, нельзя было найти столько остроумия и вкуса».58 В сотне кафе собирался народ, чтобы посидеть и попить, обменяться новостями и репликами, в то время как перед ними проходил подвижный мир в невольном шествии, каждая зверушка сосредотачивала мир вокруг себя. Изысканные рестораны исчезли во время Террора, вновь открылись при Директории и теперь начали свое правление над вкусами и кошельками французов. Именно во времена Консульства и Империи Антельм Бриллат-Саварин накапливал факты и легенды, которые легли в основу его классического труда по гастрономии «Физиология вкуса», вышедшего в свет всего за год (1826) до его смерти.

Менялись стили речи и одежды. На смену Citoyen и Citoyenne пришли дореволюционные Monsieur и Madame. Модные мужчины вернулись к бриджам до колен и шелковым чулкам, но панталоны вернули себе главенство, когда империя пошла на убыль. Дамы, отказавшись от стиля grecque времен Директории, вернулись к юбкам и лифам. Декольте оставалось пышным, а плечи и руки обнаженными; Наполеон выступал против этой моды, Жозефина ее одобряла; ее красивые руки и плечи и подтянутая грудь выигрывали.59

Император одобрял маскарады, поскольку был рад оживлению светской жизни. Ему не нравились салоны, процветавшие в Париже. Они становились прибежищем политиков, писателей и «идеологов», критиковавших его все более диктаторский режим. Его братья Жозеф и Люсьен организовывали частые приемы, где разговоры обязательно были благосклонны к императору и в целом враждебны к Жозефине; Фуше и Талейран устраивали свои собственные суды, где критика была вежливой; вернувшиеся эмигранты обличали всех Бонапартов на мрачных вечерах в Фобур-Сен-Жермен; а мадам де Сталь содержала свой знаменитый салон как часть своей пятнадцатилетней войны против Наполеона. Госпожа де Жанлис, вернувшись во Францию после семи лет эмиграции, посвятила свой салон и свои труды защите императора от Бурбонов, якобинцев, госпожи де Сталь и госпожи Рекамье.

V. MME. RÉCAMIER

Своим успехом салон Ла Рекамье был обязан ее пленительной красоте и покладистому богатству ее мужа. Родившаяся в Лионе в 1777 году, названная Жанной-Франсуазой-Жюли-Аделаидой Бернар и известная друзьям как Жюли или Жюльетта, она была наделена прелестью лица и фигуры, которая сохранилась даже в семидесятилетнем возрасте, когда она ослепла. В ней были развиты почти все прелести женского характера — доброта, сочувствие, нежность, вкус, грация, такт… К этому она добавила чувственную податливость, которая возбуждала сотню мужчин без какого-либо ущерба для ее девственности. В 1793 году, в возрасте шестнадцати лет, она вышла замуж за Жака-Розу Рекамье, которому было сорок два года, но он был банкиром. Ему было так приятно созерцать ее красоту, слышать ее пение, наблюдать за тем, как ее нежные руки извлекают чувства из фортепиано или арфы, что он обеспечил ей все удобства, финансировал ее карьеру салонной девушки, с отеческой снисходительностью относился к завоеваниям, которые она совершала, сама оставаясь непокоренной, и, по-видимому, не настаивал на своих супружеских правах.60

В 1798 году он купил парижский дом Жака Неккера на улице Монблан. Во время этой сделки двадцатиоднолетняя Жюльетта познакомилась с тридцатидвухлетней мадам де Сталь; это была лишь случайная встреча, но она положила начало дружбе на всю жизнь, которой не смогло положить конец даже соперничество в любви. Вдохновленная успехом, с которым старшая женщина привела в свой салон самых выдающихся государственных деятелей и писателей того времени, Жюльетта в 1799 году открыла свой новый дом для периодических встреч мужчин и женщин, занимавших видное место в политической, культурной и общественной жизни Парижа. Люсьен Бонапарт, министр внутренних дел, не терял времени, признаваясь ей в своей нетленной любви. Она показала его пламенные письма своему мужу, который посоветовал ей относиться к Люсьену с терпением, чтобы не навлечь на банк Рекамье враждебность восходящей династии. Наполеон погасил огонь Люсьена, отправив его послом в Испанию. Возможно, он и сам положил глаз на Жюльетту как на «лакомство для короля».61 У нее были совсем другие наклонности. Несмотря на предостережения мужа и шаткое положение отца в качестве генерального почтмейстера в консульском управлении, она принимала в своем салоне роялистов, таких как Матье де Монморанси, антинаполеоновских генералов, таких как Бернадотт и Моро, и других, кто возмущался все более имперскими замашками первого консула.

Сейчас она была в расцвете своей красоты, и ведущие художники с удовольствием принимали ее работы. Давид изобразил ее в излюбленной позе нынешних богинь — лежащей на кушетке и свободно одетой в греческое платье, обнажающее руки и ноги. Месье Рекамье почувствовал, что Давид не уловил скромной прелести его жены; он предложил Франсуа Жерару, ученику Давида, соперничать с его мастером; Жерар так преуспел, что Давид так и не простил его.62

В 1802 году Жюльетта с матерью посетила Англию, где такие высокопоставленные особы, как принц Уэльский, и такие красавицы, как герцогиня Девонширская, приняли ее со всеми почестями, причитающимися ее красоте и антибонапартистским настроениям. Вскоре после возвращения во Францию ее отец был арестован за попустительство тайным переговорам между парижскими роялистами и повстанцами-шуанами из Вандеи; он был арестован, и ему грозила смертная казнь, когда его рассеянная дочь уговорила Бернадота пойти к Наполеону и ходатайствовать об освобождении месье Бернара. Наполеон согласился, но отстранил его от должности. «Правительство, — признала Жюльетта, — имело полное право сместить его».63

В 1806 году ее муж обратился в Банк Франции с просьбой спасти его от банкротства, одолжив ему миллион франков. Директора передали просьбу Наполеону, который, вернувшись из Маренго, обнаружил, что банк сам вовлечен в трудности; он запретил выдачу кредита. Рекамье продал дом на улице Монблан, Жюльетта продала серебро и драгоценности и, не жалуясь, согласилась на более простую жизнь. Но она была близка к срыву, когда 20 января 1807 года умерла ее мать. Узнав об этом, госпожа де Сталь пригласила ее погостить в замке Неккеров в Коппете в Швейцарии. Месье Рекамье, поглощенный борьбой за восстановление платежеспособности, дал ей разрешение на поездку. 10 июля она приехала в Коппет, и начался самый любовный период ее карьеры.

Там ее ждала череда ухажеров, в том числе любовник мадам де Сталь Бенжамен Констан. Она наслаждалась и поощряла их внимание, в то же время (как нам говорят) охраняя свою цитадель. Некоторые критики обвиняли ее в безрассудном обращении с мужскими сердцами, а Констан с горечью писал: «Она играла моим счастьем, моей жизнью; да будет она проклята!»64 Но Констан тоже играл с сердцами и жизнями, а герцогиня д'Абрантес вспоминала о Джульетте как о совершенно безупречной:

Невозможно ожидать, что в будущие времена найдется женщина, подобная ей, — женщина, чьей дружбы добивались самые выдающиеся личности эпохи; женщина, чья красота бросала к ее ногам всех мужчин, которые однажды положили на нее глаз; чья любовь была предметом всеобщего желания, но при этом ее добродетель оставалась чистой…В дни своего веселья и великолепия она обладала тем достоинством, что всегда была готова пожертвовать собственными удовольствиями, чтобы утешить… любого друга в несчастье. Для всего мира мадам Рекамье — знаменитая женщина; для тех, кто имел счастье знать и ценить ее, она была особенным и одаренным существом, созданным природой как совершенный образец в одном из ее самых благотворных настроений».65