Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он предпочитал монархию всем другим формам правления, даже отстаивал наследственную царскую власть (то есть свою собственную) против сомнений, высказанных царем Александром.156 «Больше шансов получить хорошего государя по наследству, чем по избранию».157 Люди счастливее при таком стабильном правительстве, чем при свободной демократии. «В обычные и спокойные времена каждый человек имеет свою долю счастья: сапожник в своей лавке так же доволен, как король на своем троне; солдат не менее счастлив, чем генерал».158

Его политическим идеалом была федерация европейских, или континентальных, государств, управляемых в своих внешних отношениях из Парижа как «столицы мира». В этой «Европейской ассоциации» все государства, входящие в ее состав, будут иметь одинаковые деньги, вес, меру и основные законы, без политических барьеров для путешествий, транспорта и торговли.159 Когда Наполеон добрался до Москвы в 1812 году, он думал, что на пути к осуществлению его мечты останется только справедливый мир с Александром. Он недооценил центробежную силу национальных различий; но, возможно, он был прав, полагая, что если Европа и достигнет единства, то не с помощью призывов к разуму, а путем навязывания превосходящей силы, сохраняющейся на протяжении жизни целого поколения. Война будет продолжаться, но, по крайней мере, она будет гражданской.

Приближаясь к своему концу, он задавался вопросом, был ли он свободным и творческим агентом или беспомощным орудием некой космической силы. Он не был фаталистом, если под этим подразумевается тот, кто верит, что его успех или неудача, здоровье или болезнь, характер его жизни и момент смерти были определены некой скрытой силой, независимо от того, что он сам решил сделать;160 Не был он и детерминистом в том смысле, что верит в то, что каждое событие, включая каждый его выбор, идею или поступок, определяется совокупностью всех сил и историей прошлого. Но он неоднократно говорил о «судьбе» — центральном потоке событий, частично поддающемся человеческой воле, но в основном непреодолимом, как вытекающем из внутренней природы вещей. Иногда он говорил о своей воле как о достаточно сильной, чтобы остановить или отклонить этот поток: «Я всегда мог навязать судьбе свою волю».161 Слишком неуверенный в себе, чтобы быть последовательным, он также сказал: «Я завишу от событий. У меня нет воли; я жду всего от событий».162-как они исходят из своего источника. «Чем больше человек», то есть чем выше его власть, «тем меньше у него свободы воли» — тем больше и сильнее будут силы, воздействующие на него. «Человек зависит от обстоятельств и событий. Я — величайший раб среди людей; мой господин — природа вещей».163 Свои переменчивые настроения он объединил в горделивом представлении о себе как об орудии судьбы — то есть природы вещей, определяющей ход и конец событий. «Судьба побуждает меня к цели, о которой я не знаю. Пока эта цель не достигнута, я неуязвим, неприступен» — как несущийся по течению. «Когда судьба выполнит свое предназначение во мне, достаточно будет мухи, чтобы уничтожить меня».164 Он чувствовал себя связанным с судьбой, великолепной, но опасной; гордость и обстоятельства гнали его вперед; «судьба должна быть исполнена».165

Как и все мы, он часто думал о смерти, и у него были настроения, защищающие или размышляющие о самоубийстве. В юности он считал, что самоубийство — последнее право каждой души; в пятьдесят один год он добавил: «Если его смерть никому не причинит вреда».166 Он не верил в бессмертие. «Нет никакого бессмертия, кроме памяти, которая остается в умах людей… Прожить без славы, не оставив следов своего существования, значит не жить вовсе».167

VII. КЕМ ОН БЫЛ?

Был ли он французом? Только по воле времени; в остальном он не был французом ни телом, ни умом, ни характером. Он был невысокого роста, а позже — дородным; черты его лица были скорее суровыми римскими, чем яркими галльскими; ему не хватало веселья и грации, юмора и остроумия, утонченности и манер культурного француза; он стремился скорее доминировать в мире, чем наслаждаться им. Ему было трудно говорить по-французски, и он сохранял иностранный акцент до 1807 года;168 Он охотно говорил по-итальянски, и казалось, что в Милане он чувствует себя как дома, а не как в Париже. В нескольких случаях он выражал неприязнь к французскому характеру. «Император, — сообщал Лас Касес, — очень много говорил о нашем непостоянном, переменчивом и изменчивом нраве. «Все французы, — сказал он, — неспокойны и склонны к буйству… Франция слишком любит перемены, чтобы какое-либо правительство могло выдержать их»».169

Он часто говорил о своей любви к Франции — с акцентом человека, не уверенного в себе. Он обижался, когда его называли «корсиканцем»; «Я хотел быть абсолютно французским»;170 «Самое благородное звание в мире — родиться французом».171 Но в 1809 году он открыл Родереру, что он имел в виду, говоря о своей любви к Франции: «У меня есть только одна страсть, одна любовница, и это Франция. Я сплю с ней. Она никогда не была мне неверна. Она омывает меня своей кровью и сокровищами. Если мне нужно 500 000 человек, она дает их мне».172 Он любил ее, как скрипач может любить свою скрипку, как инструмент, мгновенно откликающийся на его удар и волю. Он натягивал струны этого инструмента до тех пор, пока они не лопнули, причем почти все сразу.

Был ли он «сыном Революции»? Так иногда называли его союзники; но под этим они подразумевали, что он унаследовал вину за преступления Революции и продолжил ее отречение от Бурбонов. Сам он неоднократно говорил, что положил конец Революции — не только ее хаосу и насилию, но и ее претензиям на демократию. Он был сыном Революции в той мере, в какой сохранил освобождение крестьян, свободное предпринимательство, равенство перед законом, карьеру, открытую для талантов, и стремление защищать естественные границы. Но когда он сделал себя пожизненным консулом, а затем императором, когда он покончил со свободой слова и печати, сделал католическую церковь партнером правительства, использовал новые Бастилии и благоволил к старой и новой аристократии — тогда, конечно, он перестал быть сыном Революции. Во многом он оставался таковым в завоеванных землях; там он покончил с феодализмом, инквизицией и священническим контролем над жизнью; туда он принес свой Кодекс и некоторые лучи Просвещения. Но, опустив эти государства, он дал им королей.

Справедливо ли его, вопреки его воле, называли «корсиканцем»? Только по его семейной преданности, по его боевому чутью, по его страстной защите Франции против ее врагов; но ему не хватало корсиканского духа вражды, а его чтение философов далеко отдалило его от средневекового католицизма его родного острова. Он был корсиканцем по крови, французом по воспитанию и итальянцем почти во всем остальном.

Да, после всех попыток ответить на них мы должны вернуться к Стендалю и Тейну и сказать, что Наполеон был кондотьером итальянского Возрождения, сохранившим форму и тип благодаря изоляции, вражде и войнам Корсики. Он был Чезаре Борджиа с вдвое большим умом, Макиавелли с вдвое меньшей осторожностью и в сто раз большей волей. Он был итальянцем, которого Вольтер сделал скептиком, уловки выживания во время революции — тонким, ежедневная дуэль французских интеллектуалов — острым. В нем проявились все качества Италии эпохи Возрождения: художник и воин, философ и деспот; единый в инстинктах и целях, быстрый и проницательный в мыслях, прямой и непреодолимый в действиях, но не способный остановиться. За исключением этого жизненно важного недостатка, он был лучшим в истории мастером контролируемой сложности и координированной энергии. Токвиль хорошо сказал: он был настолько велик, насколько может быть велик человек без добродетели, и настолько мудр, насколько может быть мудр человек без скромности. Тем не менее он не вышел за пределы вероятности, предсказав, что мир не увидит подобных ему в течение многих веков.

ГЛАВА XI. Наполеоновская Франция 1800–1815

I. ЭКОНОМИКА

Хотя Наполеон и вырос солдатом, он хорошо понимал экономические реалии, от которых зависит судьба семьи, недра культуры, сила и слабость государства. В целом, несмотря на тягу к регулированию, он стоял на стороне свободного предпринимательства, открытой конкуренции и частной собственности. Он не обращал особого внимания на социалистические планы Шарля Фурье и других деятелей по общинному производству товаров и справедливому распределению продукта. Он был уверен, что в любом обществе более способное меньшинство вскоре будет управлять большинством и поглощать большую часть богатства; кроме того, вдохновение коммунистического идеала не сможет надолго занять место дифференцированного вознаграждения в примирении людей с трудом; по откровенному анализу, «именно голод заставляет мир двигаться».1 Кроме того, общинная собственность — это вечный соблазн небрежности. «В то время как индивидуальный владелец, лично заинтересованный в своей собственности, всегда бодрствует и воплощает свои планы в жизнь, общинный интерес по своей природе сонный и непродуктивный, потому что индивидуальное предпринимательство — это вопрос инстинкта, а общинное предпринимательство — вопрос общественного духа, который встречается редко».2 Поэтому он открыл все двери, все карьеры для всех людей, независимо от их состояния и происхождения; и до последних лет его правления Франция наслаждалась процветанием, которое принесло мир всем классам; безработицы не было,3 не было ни безработицы, ни политических бунтов. «Никто не заинтересован в свержении правительства, в котором заняты все достойные».4

Наполеон исходил из того, что «финансы государства, основанные на хорошей системе сельского хозяйства, никогда не терпят краха».5 Контролируя все и ничего не упуская из виду, он следил за тем, чтобы защитные тарифы, надежное финансирование и хорошо налаженное транспортное сообщение по дорогам и каналам побуждали крестьян к постоянному труду, покупке земли, обработке все новых и новых ее участков и обеспечению крепкими молодыми людьми его армий. Многие французские крестьяне были издольщиками или наемными работниками, но полмиллиона из них к 1814 году владели акрами земли, которые они засевали. Одна английская леди, путешествовавшая по Франции в том году, описывала крестьян как людей, наслаждающихся процветанием, неизвестным их классу нигде в Европе.6 Эти землепашцы смотрели на Наполеона как на живую гарантию своих титулов и оставались верны ему до тех пор, пока их земли не зачахли в отсутствие их сыновей, призванных в армию.

Промышленность также была предметом первостепенного интереса Наполеона. Он обязательно посещал фабрики, интересовался процессами и продукцией, ремесленниками и управляющими. Он стремился поставить науку на службу промышленности. Он организовал промышленные выставки — в 1801 году в Лувре, а в 1806 году под огромными шатрами на площади Инвалидов. Он организовал Школу искусств и ремесел и награждал изобретателей и ученых. В 1802 году были проведены эксперименты с паровым двигателем на барже в канале под Парижем; их успех не был убедительным, но они подстегнули дальнейшие усилия. В 1803 году Роберт Фултон предложил план применения паровой энергии в судоходстве; Наполеон передал его в Национальный институт, где после двух месяцев экспериментов он был отвергнут как неосуществимый. Французская промышленность развивалась медленнее, чем британская: у нее было меньше рынков, меньше капитала и меньше машин. Однако в 1801 году Жозеф-Мари Жаккард выставил свой новый аппарат для ткачества; в 1806 году французское правительство купило изобретение и распространило его; французская текстильная промышленность стала конкурентоспособной по сравнению с британской. Шелковая промышленность в Лионе, которая в 1800 году имела 3500 ткацких станков, в 1808 году использовала 10 720;7 а в 1810 году один текстильный предприниматель использовал на своих фабриках одиннадцать тысяч рабочих.8 Тем временем французские химики продолжали бороться с британским исключением сахара, хлопка и индиго, производя сахар из свеклы, красители из ковыля и постельное белье, превосходящее хлопок;9 Кроме того, они превращали картофель в бренди.

Наполеон помогал французской промышленности защитными тарифами и Континентальной блокадой, помогал преодолевать финансовые трудности с помощью кредитов на льготных условиях, открывал новые рынки для французских товаров в своей расширяющейся империи и восполнял недостаток рабочих мест за счет масштабных общественных работ. Некоторые из них были памятниками славы Наполеона и его армий, такие как Вандомская колонна, Мадлен, триумфальные арки Каррузель и Этуаль; некоторые были военными укреплениями или сооружениями, такими как крепость, дамба и порт Шербур; Некоторые были утилитарными сооружениями, художественно оформленными, например, Биржа, Банк Франции, Главный почтамт, Театр Одеона, даже Залы Блеска или Вина — величественные империи кукурузы или вина (1811). Некоторые из них помогали сельскому хозяйству, например, осушению болот, другие — транспорту и торговле. Сюда можно отнести открытие новых улиц в Париже, таких как Риволи, де Кастильоне, де ла Пэ, и двух миль набережных, таких как набережная д'Орсэ, вдоль Сены; что еще более важно, 33 500 миль новых дорог во Франции и бесчисленные мосты, включая Пон д'Аустерлиц и д'Иена в Париже; добавьте углубление русел рек и расширение великолепной системы каналов Франции. Были прорыты крупные каналы, соединившие Париж с Лионом, а также соединившие Лион со Страсбургом и Бордо. Наполеон пал до того, как были завершены две другие системы: каналы, связывающие Рейн с Дунаем и Роной, и связывающие Венецию с Генуей.10

Рабочим, которые рыли каналы, возводили триумфальные арки и обслуживали фабрики, не разрешалось устраивать забастовки или создавать профсоюзы, чтобы добиваться улучшения условий труда или повышения зарплаты. Однако правительство Наполеона следило за тем, чтобы зарплата не отставала от цен, чтобы булочники, мясники и фабриканты находились под контролем государства, и чтобы — особенно в Париже — товары первой необходимости были в изобилии. До последних лет правления Наполеона зарплата росла быстрее, чем цены, и пролетариат, скромно участвуя в общем процветании и гордясь победами Наполеона, стал более патриотичным, чем буржуазия. Он почти не слушал буржуазных либералов, таких как мадам де Сталь или Бенжамен Констан, проповедовавших свободу.

Тем не менее, источники и голоса недовольства были. По мере того как свободное предпринимательство постепенно обогащало умных, некоторые люди осознали, что равенство увядает в условиях свободы и что правительство laissez-faire позволяет концентрации богатства лишать половину населения плодов изобретений и благ цивилизации. В 1808 году Франсуа-Мари Фурье опубликовал свою «Теорию четырех движений и всеобщего предназначения» — первый классик утопического социализма. Он предлагал недовольным существующей организацией промышленности объединиться в кооперативные общины (фаланги), каждая из которых состояла бы из четырехсот семей, живущих вместе в фаланстере, или общем здании; все члены должны проводить часть рабочего дня в сельском хозяйстве (коллективно организованном), часть — в домашнем или групповом производстве, часть — в отдыхе или культурных занятиях; каждый человек должен выполнять разнообразную работу и время от времени менять свое занятие; каждый человек должен в равной степени участвовать в продукции или прибыли фаланги; в каждой фаланге должны быть общественный центр, школа, библиотека, гостиница и банк. Этот план вдохновил идеалистов в обоих полушариях, и Брук-Фарм, расположенный недалеко от Бостона, стал лишь одной из нескольких утопических общин, которые вскоре были разрушены природным индивидуализмом людей.

Сам Наполеон не очень любил капитализм. Он называл американцев «простыми торговцами», которые «вкладывают всю свою славу в зарабатывание денег».11 Он поощрял французскую торговлю, умножая и поддерживая все пути сообщения и торговли, а также снабжая ее деньгами и обеспечивая стабильность; но он препятствовал ей тысячами и одним предписанием континентальной блокады. Наконец, поддавшись жалобам, он выдал (1810–11 гг.) лицензии на экспорт некоторых товаров в Британию и на импорт сахара, кофе и других иностранных товаров. Он взимал плату за эти лицензии, и в их выдаче было много фаворитизма и коррупции.12 Мелкие торговцы жили во Франции лучше, чем оптовые купцы, так как промышленность развивалась; магазины были заполнены до отказа по мере развития сельского хозяйства, промышленности и транспорта; на улицах расцветали красочные бутики; но крупные портовые города — Марсель, Бордо, Нант, Гавр, Антверпен и Амстердам — приходили в упадок, и купцы выступали против Наполеона и его блокады.

Наибольшего успеха как администратор он добился в области финансов. Как ни странно, его войны до 1812 года обычно приносили больше прибыли, чем стоили; он возлагал на своих врагов ответственность за начало боевых действий, а когда побеждал их, то взимал высокие гонорары, а старые мастера — за урок. Часть этой добычи он держал под своим личным контролем в качестве экстраординарного домена. В 1811 году он хвастался, что в пещерах Тюильри у него хранится 300 000 000 золотых франков.13 Он использовал этот фонд для облегчения бремени в казначействе, для исправления опасных поворотов на фондовом рынке, для финансирования общественных работ или муниципальных улучшений, для вознаграждения сигнальных служб, для поощрения художников и писателей, для спасения попавшей в затруднительное положение промышленности, для подкупа друзей или врагов, а также для оплаты своей тайной полиции. Оставалось достаточно средств, чтобы подготовиться к следующей войне и удержать налоги гораздо ниже уровня, который был при Людовике XVI или во время Революции.14

«До 1789 года, — говорит Тэн, — крестьянин-собственник платил со 100 франков чистого дохода 14 сеньору, 14 духовенству, 53 государству, а себе оставлял только 18 или 19; после 1800 года он ничего не платит из своих 100 франков дохода ни сеньору, ни духовенству; он платит мало государству, только 25 франков коммуне и департаменту, а 70 оставляет себе».16 До 1789 года рабочий, работающий по найму, тратил на уплату налогов от двадцати до тридцати девяти рабочих дней в году; после 1800 года — от шести до девятнадцати дней. «Благодаря почти полному освобождению [от налогов] тех, у кого нет собственности, бремя прямого налогообложения почти полностью ложится на тех, кто владеет собственностью».16 Однако существовало множество «чрезвычайно умеренных» косвенных налогов или налогов с продаж, которые ложились на всех людей в равной степени и поэтому были тяжелее для бедных, чем для богатых. К концу имперского режима расходы на войну значительно превысили ее отдачу; налоги и цены выросли, а общественное недовольство распространилось.

Финансовый кризис 1805 года заставил Наполеона реорганизовать Банк Франции, который был создан в 1800 году под частным управлением. Пока он боролся за свою политическую жизнь при Маренго, группа спекулянтов во главе с Габриэлем-Жюльеном Овраром получила контроль над армейскими поставками. Столкнувшись с трудностями, они обратились в банк за значительным займом; чтобы получить эти деньги, банк с разрешения казначейства выпустил собственные банкноты в качестве законной валюты; они не получили признания в финансовых операциях и упали до девяноста процентов от номинальной стоимости; компании и банку грозило банкротство. По возвращении в Париж Наполеон спас банк за счет части репараций, полученных от Австрии, но настоял на том, чтобы впредь он находился «под контролем государства, но не слишком». 22 апреля 1806 года он передал его под управление губернатора и двух вице-губернаторов, назначенных правительством, и пятнадцати регентов, выбранных акционерами. Новый Банк Франции открыл филиалы в Лионе, Руане и Лилле и начал долгую карьеру служения французской экономике и государству. Правительство по-прежнему владеет лишь меньшинством акций банка.

Наполеон не испытывал особого уважения к тем, кто занимался поставками для его армии и министерств. Он считал само собой разумеющимся, что каждый подрядчик завышает свои счета, а некоторые из них предлагают некачественные материалы по первоклассным ценам. Он поручал своим ставленникам строго проверять все предъявляемые им счета, а иногда делал это и сам. «Все подрядчики, — говорил он Буррьену, — все агенты по снабжению — жулики…Они владеют миллионами, живут в наглой роскоши, в то время как мои солдаты не имеют ни хлеба, ни обуви. Я этого больше не потерплю!»17В 1809 году в Вене он получил жалобы на дефектное обмундирование и снаряжение, проданное его армии; он приказал провести расследование, которое показало, что подрядчики получили большую неправомерную прибыль на этих продажах; он приказал провести военный суд, который приговорил растратчиков к смерти. Были предприняты все меры, чтобы спасти их, но Наполеон отказался от помилования, и приговор был приведен в исполнение.18

В общем и целом, враждебные критики согласны,19 первые тринадцать лет правления Наполеона принесли Франции величайшее процветание, которое она когда-либо знала. Когда в 1805 году Лас Казес, титулованный и прощенный эмигрант, вернулся из поездки по шестидесяти департаментам, он сообщил, что «ни в один период своей истории Франция не была более могущественной, более процветающей, лучше управляемой и более счастливой» 20.20 В 1813 году граф де Монталиве, министр внутренних дел, утверждал, что это продолжающееся процветание было вызвано «подавлением феодализма, титулов, мортир и монашеских орденов;… более равномерным распределением богатства, ясностью и упрощением законов».21 В 1800 году население Франции составляло около 28 миллионов человек, в 1813 году — 30 миллионов. Это не кажется поразительным приростом, но если бы такие же темпы роста (даже без увеличения) продолжались до 1870 года, племянник Наполеона имел бы 50 миллионов человек, чтобы ответить на вызов бисмарковской Германии.

II. УЧИТЕЛЯ

Мы видели, как Наполеон во время своего консульства пытался придать новый порядок и стабильность постреволюционной Франции с помощью Кодекса гражданского права и Конкордата о мире и сотрудничестве между его правительством и традиционной религией народа. К этим созидательным силам он предложил добавить третью, реорганизовав систему образования Франции. «Из всех социальных двигателей школа, вероятно, наиболее эффективна, поскольку она оказывает три вида влияния на молодые жизни, которые она охватывает и направляет: одно — через учителя, другое — через совместное ученичество, и последнее — через правила и предписания».22 Он был убежден, что одной из причин разрушения правопорядка во время революции стала неспособность создать в условиях жизненных и смертельных конфликтов того времени систему образования, адекватно заменяющую ту, которую ранее поддерживала церковь. Были разработаны великолепные планы, но для их реализации не нашлось ни денег, ни времени; начальное образование было оставлено священникам и монахиням, либо светским школьным учителям, которых родители или коммуны содержали чуть ли не на голодном пайке; среднее образование едва выжило в лицеях, где читались курсы естественных наук и истории, а формированию характера уделялось совсем немного внимания. Наполеон рассматривал государственное образование в политических терминах: его функция заключалась в подготовке умных, но послушных граждан. «Создавая корпус учителей, — говорил он с необычной для правительств откровенностью, — я преследую главную цель — обеспечить средства для формирования политических и моральных взглядов…Пока человек растет, не зная, быть ли ему республиканцем или монархистом, католиком или иррелигиозным, государство никогда не сформирует нацию; оно будет покоиться на смутных и неопределенных основаниях; оно будет постоянно подвержено беспорядку и переменам».23

Восстановив связь церкви с правительством, он разрешил полумонашеским организациям, таким как «Братья христианских школ» (Frères des Ecoles Chrétiennes), заниматься начальным обучением, а монахиням — обучать зажиточных девочек; но он отказал иезуитам в возвращении во Францию. Тем не менее, он восхищался их строгой организацией в качестве преданной гильдии учителей. «Главное, — писал он (16 февраля 1805 г.), — это педагогический орган, подобный тем, что были у иезуитов в старину».24 «Когда я был с ним, — вспоминал Буррьенн, — он часто говорил мне, что необходимо, чтобы все школы, колледжи и другие учреждения для общественного обучения были подчинены военной дисциплине».25 В записке 1805 года Наполеон предлагал «создать педагогический орден, если все управляющие, директора и профессора в империи будут подчиняться одному или нескольким начальникам, подобно генералам, провинциалам и т. д. у иезуитов», и если будет установлено правило, что никто не сможет занять более высокую должность в организации, если не пройдет через различные низшие ступени. Желательно также, чтобы учитель не женился или откладывал брак «до тех пор, пока не получит достаточное положение и доход… чтобы содержать семью».26

Годом позже (10 мая 1806 года) Антуан-Франсуа де Фуркруа, генеральный директор народного просвещения, добился от Легислатурного корпуса временного указа о том, что «под именем Императорского университета будет учрежден орган, которому будет поручено исключительно преподавание во всей империи». (Парижский университет, основанный около 1150 года, был ликвидирован революцией в 1790 году). Этот новый университет должен был стать не просто объединением различных факультетов — теологии, права, медицины, естественных наук и литературы; он должен был стать единственным производителем учителей для средних школ Франции и включать всех своих выпускников, живущих и преподающих. Эти «лицеи» должны были быть созданы в одном или нескольких городах каждого департамента, с учебной программой, сочетающей классические языки и литературу с естественными науками; они должны были финансироваться муниципалитетом, но все их преподаватели должны были быть выпускниками университета; никто не мог быть продвинут на более высокую должность, если он ранее не занимал нижестоящие,27 и не подчинялся начальству, как солдат подчиняется офицеру. Чтобы убедить французскую молодежь вступить на эту беговую дорожку, Наполеон выделил 6400 стипендий, получатели которых обязывались посвятить себя профессии учителя и обещали отложить брак по крайней мере до двадцатипятилетнего возраста. В качестве конечной награды они должны были «иметь перед собой ясную перспективу подняться до высших должностей в государстве».28 «Все это, — сказал Наполеон Фуркруа, — только начало; со временем мы сделаем больше и лучше».29

С его точки зрения, он поступил лучше, восстановив (1810 г.) в качестве филиала университета Нормальную школу, где избранные студенты, живущие в условиях военной дисциплины, получали специальную подготовку под руководством престижного факультета, включавшего таких мастеров, как Лаплас, Лагранж, Бертолле и Монж. К 1813 году все преподаватели колледжей должны были быть выпускниками Нормальной школы; наука стала преобладать над классикой в учебном плане колледжей и задавать интеллектуальный тон образованной Франции. Политехническая школа, основанная во время революции, была преобразована в военную академию, где физические науки стали слугами войны. Несколько провинциальных университетов пережили военную зачистку императора, а частным колледжам было разрешено работать по лицензии и на периодических экзаменах в университете. По мере ослабления авторитарных настроений отдельным преподавателям было разрешено использовать университетские залы для чтения специальных курсов, а студентам — посещать их по своему усмотрению.

На вершине интеллектуальной пирамиды находился Национальный институт Франции. Французская академия, подавленная в 1793 году, была восстановлена в 1795 году в качестве класса II нового Института. Наполеон гордился своим членством в Институте, но, когда в 1801 году его морально-политическая секция взяла на себя смелость рассуждать о том, как должно управляться правительство, он приказал графу Луи-Филиппу де Сегюру «передать Второму классу Института, что я не допущу, чтобы на его заседаниях рассматривались политические темы».30 В Институте тогда было много старых бунтарей, верных Просвещению и Революции, которые в частном порядке смеялись или плакали над официальным восстановлением католической церкви. Кабанис и Дестют де Траси использовали слово «идеология» для изучения формирования идей; Наполеон называл этих психологов и философов «идеологами» — людьми, слишком погруженными в идеи и упивающимися разумом, чтобы воспринимать и понимать реалии жизни и истории. Эти интеллектуалы, распространяющие свои идеи через бесчисленные публикации, были, по его мнению, препятствием на пути к хорошему правительству. «Люди, которые хорошо пишут и красноречивы, — говорил он, — не имеют твердости суждений».31 Он предостерегал своего брата Джозефа, в то время (18 июля 1807 года) правившего Неаполем: «Ты слишком много живешь с литераторами». Что касается интеллектуалов, шумевших в салонах, то «я отношусь к ученым и умникам так же, как к кокетливым женщинам; их следует посещать и с ними разговаривать, но никогда не выбирать себе жену из числа таких женщин или министра из числа таких мужчин».32