Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наполеон выразил часть своей стратегии в математической формуле: «Сила армии, как и величина импульса в механике, оценивается массой, умноженной на скорость. Быстрый марш повышает боевой дух армии и увеличивает ее силы для победы».88 Нет никаких оснований приписывать ему афоризм о том, что «армия путешествует на своем желудке», то есть на своих запасах продовольствия;89 Он считал, что армия побеждает ногами. Его девиз: «Активность, активность, быстрота».90-действие и скорость. Поэтому он не полагался на крепости как на средство обороны; он бы посмеялся над линией Мажино 1939 года. «Это аксиома, — сказал он в далеком 1793 году, — что сторона, которая остается за своей укрепленной линией, всегда терпит поражение»; и он повторил это в 1816 году.91 Следить за тем, когда противник разделит или растянет свою армию; использовать горы и реки для прикрытия и защиты движения своих войск; захватывать стратегические возвышенности, с которых артиллерия могла бы обстреливать поле; выбирать место сражения, позволяющее маневрировать пехоте, артиллерии и кавалерии; концентрировать свои силы — обычно быстрыми маршами — для того, чтобы столкнуться с превосходящими силами с той частью противника, которая находится слишком далеко от центра и не может быть вовремя усилена: таковы были элементы наполеоновской стратегии.

Окончательное испытание генерала — это тактика: расположение и маневрирование войск во время боя. Наполеон занимал позицию там, откуда он мог наблюдать за происходящим настолько, насколько позволяла его безопасность; а поскольку план операций и его быстрая корректировка в соответствии с поворотом событий зависели от его постоянного и сосредоточенного внимания, его безопасность была главным соображением, даже больше по мнению его войск, чем на практике; если он считал это необходимым, как при Арколе, он без колебаний подвергал себя опасности; и не раз мы читаем о людях, убитых на его стороне в месте его наблюдения. С такого пункта, через штаб конных санитаров, он передавал указания командующим пехотой, артиллерией и кавалерией; а те спешили обратно, чтобы держать его в курсе развития событий на каждом участке боя. В бою, считал он, солдаты приобретают свою ценность главным образом благодаря своей позиции и маневренности. Здесь же целью была концентрация — масса людей и шквальный огонь по определенной точке, предпочтительно флангу, противника, в надежде повергнуть эту часть в беспорядок, который распространится. «Во всех сражениях наступает момент, когда самые храбрые войска, приложив наибольшие усилия, чувствуют желание бежать…Две армии — это два тела, которые встречаются и пытаются напугать друг друга; наступает момент паники, и этот момент нужно обратить себе на пользу. Когда человек присутствовал при многих действиях, он без труда различает этот момент».92 Наполеон был особенно быстр, чтобы воспользоваться таким развитием событий или, если его собственные люди дрогнули, послать подкрепление или изменить свою линию действий в ходе сражения; это спасло для него день при Маренго. До 1812 года отступление не входило в его лексикон.

Вполне естественно, что человек, достигший такого мастерства в полководческом искусстве, должен был находить макабрический кайф в войне. Мы слышали, как он превозносил гражданских лиц над солдатами; при дворе он отдавал предпочтение государственным деятелям перед маршалами; а когда возникали конфликты между гражданским населением и военными, он регулярно принимал сторону гражданских лиц.93 Но он не мог скрыть ни от себя, ни от других, что на поле боя он испытывал удовольствие более острое, чем от управления. «В опасности есть радость», — говорил он, а Жомини признавался, что «любит азарт битвы»;94 Он был счастлив, когда видел массы людей, движущихся по его воле к действиям, которые меняли карту и решали историю. Он рассматривал свои кампании как ответные действия на атаки, но, по словам Буррьена, признавал: «Моя власть зависит от моей славы, а моя слава — от моих побед. Мое могущество пало бы, если бы я не поддерживал его новой славой и новыми победами. Завоевания сделали меня тем, кто я есть, и только завоевания могут поддерживать меня».95 Мы не можем полностью доверять враждебно настроенному Буррьену в отношении этого ключевого признания; но Лас Кейс, для которого Наполеон был рядом с Богом, цитирует его слова (12 марта 1816 года): «Я желал мировой империи, и, чтобы обеспечить ее, мне была необходима неограниченная власть».96

Был ли он, по выражению его врагов, «мясником»? Нам сообщают, что он набрал в свои армии в общей сложности 2 613 000 французов;97 из них около миллиона погибли на его службе.98 Беспокоила ли его эта резня? Он упоминал об этом в своих призывах к державам о мире; и нам говорят, что вид трупов в Эйлау довел его до слез.99 И все же, когда все закончилось и он взглянул на это дело в ретроспективе, он сказал Лас Кейсу: «Я командовал в сражениях, которые должны были решить судьбу целой армии, и не испытывал никаких эмоций. Я наблюдал за выполнением маневров, которые должны были стоить жизни многим из нас, и мои глаза оставались сухими».100 Предположительно, генерал должен утешать себя мыслью, что преждевременная смерть этих вырванных с корнем молодых людей была незначительным перемещением в пространстве и времени; разве они не закончились бы в любом случае, неясно, менее славно, без анестезии битвы и возмещения славы?

Тем не менее он, как и многие ученые (Ранке, Сорель, Вандал…), считал, что против него больше грешили, чем грешили; что он сражался и убивал в целях самообороны; что союзники поклялись свергнуть его как «сына революции» и узурпатора трона Бурбонов. Разве не предлагал он неоднократно мир и не получал отпор? «Я завоевывал только для своей защиты. Европа никогда не прекращала воевать против Франции, против ее принципов и против меня самого. Коалиция никогда не прекращала своего существования, ни тайно, ни открыто».101 При коронации он дал клятву сохранять «естественные границы» Франции; что бы сказала Франция, если бы он от них отказался? «Вульгарные люди не перестают обвинять во всех моих войнах мое честолюбие. Но были ли они по моему выбору? Не были ли они всегда обусловлены неизбежной природой вещей, борьбой между прошлым и будущим?»102 После бурных первых лет его всегда тяготило чувство, что, сколько бы побед он ни одержал, одно решающее поражение сведет их на нет и оставит его на милость врагов. Он отдал бы полмира за мир, но на своих условиях.

Можно сделать вывод, что до Тильзита (1807) и вторжения в Испанию (1808) Наполеон находился в обороне, а затем, пытаясь подчинить себе Австрию, затем Пруссию, затем Испанию, затем Россию и обеспечить континентальную блокаду, он навлек дополнительные войны на истощенную Францию и возмущенную Европу. Хотя он зарекомендовал себя как превосходный администратор, он отказался от государственных забот ради славы и экстаза войны. Он завоевал Францию как полководец и как полководец же ее и потерял. Его талант стал его судьбой.

V. ПРАВИТЕЛЬ

Став гражданским правителем, он никогда не забывал, что его готовили как генерала. Привычка руководить осталась, не позволяя, кроме как в Государственном совете, возражать или спорить. «С самого первого моего вступления в [государственную] жизнь я привык командовать; обстоятельства и сила моего характера были таковы, что, как только я получил власть, я не признавал никакого господина и не подчинялся никаким законам, кроме тех, которые создал сам».103 Мы видели, как в 1800 году он подчеркивал гражданскую форму своего правления, когда генералы замышляли сместить его; но в 1816 году он утверждал, что «в конечном счете, для того чтобы управлять, необходимо быть военным; править можно только в сапогах и шпорах».104 Таким образом, зорко уловив тайные и противоречивые идеалы французского народа, он объявил себя человеком мира и гением войны. Так относительная демократия консульства переросла в монархию империи и, наконец, в абсолютную власть. Последний из наполеоновских кодексов — Уголовный (1810) — представляет собой возврат к варварской суровости средневековых наказаний. Тем не менее в управлении государством он стал почти таким же блестящим, как и в сражениях. Он предсказывал, что его административные достижения затмят в памяти человечества его военные победы, а его кодексы станут более долговечным памятником, чем его стратегия и тактика (которые не имеют отношения к текущей войне). Он мечтал стать Юстинианом, а также Цезарем Августом своей эпохи.

За 3680 дней своего императорского правления (1804–14) он был в Париже только 955 раз,105 но за это время он переделал Францию. Когда он был дома, до 1808 года, он регулярно, дважды в неделю, председательствовал в Государственном совете; и тогда, по словам Лас Каса (он сам был его членом), «никто из нас не мог бы отсутствовать ради всего мира».106 Он много работал; в своем стремлении довести дело до конца он иногда вставал в три часа ночи, чтобы начать свой рабочий день. От своих административных помощников он ожидал почти того же. Они всегда должны были быть готовы предоставить ему точную и оперативную информацию по любому вопросу, входящему в их компетенцию; и он оценивал их по точности, порядку, готовности и адекватности их отчетов. Он не считал свой день законченным, пока не прочитывал меморандумы и документы, которые почти ежедневно поступали к нему из различных департаментов его правительства. Вероятно, он был самым информированным правителем в истории.

В крупные министерства он выбирал людей с первоклассными способностями, таких как Талейран, Годен и Фуше, несмотря на их беспокойную гордость; для остальных, и в целом для административных должностей, он предпочитал людей второго ранга, которые не задавали вопросов и не предлагали собственных мер; у него не было времени и терпения на подобные дискуссии; он полагался на собственное суждение, принимая на себя ответственность и риск. Он требовал от своих назначенцев клятвы верности не только Франции, но и себе; в большинстве случаев они с готовностью соглашались, чувствуя завораживающую силу его личности и величие его замыслов. «Я вызывал подражание, вознаграждал за любые заслуги и раздвигал границы славы».107 За свой метод подбора помощников он поплатился тем, что постепенно окружил себя слугами, которые редко осмеливались подвергать сомнению его взгляды, так что в конце концов его поспешности и гордыне не было никаких преград, кроме силы его внешних врагов. Коленкур в 1812 году был исключением.

Он был суров к подчиненным: строг к ним, не торопился хвалить, но был готов поощрить за исключительные заслуги. Он не верил в то, что они могут чувствовать себя уверенно; некоторая неопределенность в сроке службы должна побуждать их к усердию. Он не возражал ни против их связей, ни даже против некоторых сомнительных элементов в их прошлом, поскольку это давало ему возможность закрепить их хорошее поведение.108 Он использовал своих помощников до предела, а затем отпускал их на пенсию с щедрой пенсией и, возможно, каким-нибудь неожиданным дворянским титулом. Некоторые из них не дожили до этой развязки; Вильнев, потерпевший поражение при Трафальгаре, покончил с собой, не выдержав упреков. Наполеон недолго терпел протесты против своей суровости. «Сердце государственного деятеля должно быть в голове»;109 Он не должен позволять чувствам мешать политике; в управлении империей человек мало что значит — если только он не Наполеон. Возможно, он преувеличивал свою нечувствительность к личному обаянию, когда говорил: «Мне нравятся только те люди, которые мне полезны, и только до тех пор, пока они полезны»;110 Он продолжал любить Жозефину еще долго после того, как она стала помехой его планам. Конечно, он лгал по необходимости, как и большинство из нас; и, как большинство правительств, он подделывал свои военные сводки, чтобы поддержать общественный дух. Он изучал Макиавелли с карандашом в руке; аннотированный экземпляр «Князя» был найден в его карете при Ватерлоо. Он считал хорошим все, что способствовало достижению его целей. Он не ждал, пока Ницше выведет его «за пределы добра и зла» в «воле к власти»; поэтому Ницше назвал его «тем самым Ens realissimum» и единственным хорошим продуктом Революции. «Сильные — добрые, слабые — злые».111 сказал император. «Иосиф, — скорбел он, — слишком хорош, чтобы быть великим человеком»; но он любил его.

С этими взглядами, усвоенными на Корсике и на войне, было связано его часто повторяемое мнение о том, что людьми движет и ими можно управлять только интерес или страх.112 Так, год за годом, эти чувства становились рычагами его правления. В 1800 году, отправляя генерала Эдувиля подавлять восстание в Вандее, он посоветовал ему «в качестве полезного примера сжечь две или три большие коммуны (города), выбранные среди тех, чье поведение хуже всего». Опыт научил его [первого консула], что впечатляюще суровый поступок в тех условиях, с которыми вы столкнулись, является самым гуманным методом. Только слабость бесчеловечна».113 Он проинструктировал своих судебных ставленников выносить суровые приговоры. «Искусство полиции, — говорил он Фуше, — состоит в том, чтобы наказывать редко и сурово».114 Он не только нанял большой штат полицейских и детективов под началом Фуше или Ренье, но и организовал дополнительное тайное полицейское агентство, в обязанности которого входило помогать Фуше и Ренье и шпионить за ними, а также докладывать императору о любых антинаполеоновских настроениях, выраженных в газетах, театре, салонах или книгах. «Принц, — говорил он, — должен подозревать все».115 К 1804 году Франция стала полицейским государством. К 1810 году в стране появилось множество небольших Бастилий — государственных тюрем, в которых политические преступники могли быть «задержаны» по императорскому приказу, без регулярной судебной процедуры.116 Однако следует отметить, что у императора были моменты милосердия. Он помиловал многих, даже тех, кто замышлял его убийство,117 а иногда смягчал суровость судебного наказания.118 В декабре 1812 года, обращаясь к Коленкуру, он размышлял:

«Они считают меня суровым, даже жестокосердным. Тем лучше — мне не нужно оправдывать свою репутацию. Мою твердость принимают за черствость. Я не буду жаловаться, поскольку именно это мнение ответственно за царящий здесь порядок…Послушайте, Кауленкур, я человек. Что бы ни говорили некоторые, у меня тоже есть внутренности [ «кишки милосердия»], есть сердце — но сердце государя. Меня не трогают слезы герцогини, но страдания народа трогают меня».119

Несомненно, он был деспотом, часто просвещенным, часто поспешно абсолютным. Он признавался Лас Кейсу: «Государство — это я сам».120 Кое-что из его тирании можно было бы оправдать обычным контролем правительства над экономикой, театрами и публикациями нации во время войны. Наполеон объяснял свое всемогущество необходимостью трудного перехода от разнузданной свободы Революции после 1791 года к реконструирующему порядку Консульства и Империи. Он напомнил, что Робеспьер, а также Марат рекомендовали диктатуру как необходимую для восстановления порядка и стабильности во Франции, находящейся на грани распада как семьи, так и государства. Он считал, что не уничтожил демократию; то, что он заменил в 1799 году, было олигархией коррумпированных, безжалостных и беспринципных людей. Он уничтожил свободу масс, но эта свобода разрушала Францию насилием толпы и моральной свободой, и только восстановление и концентрация власти могли восстановить силу Франции как цивилизованного и независимого государства.

До 1810 года Наполеон мог считать, что он был верен второй цели Революции — равенству. Он поддерживал и распространял равенство всех перед законом. Он установил не невозможное равенство способностей и заслуг, а равенство возможностей для всех талантов, где бы они ни родились, развиваться в обществе, предоставляющем всем образование, экономические возможности и право на участие в политической жизни; возможно, эта «открытая карьера талантов» стала его самым долговечным подарком Франции. Он практически покончил с коррупцией в общественной жизни;121 Уже одно это должно обессмертить его. Он дал всем пример того, как человек может использовать себя в управлении, когда его не зовут на поле боя. Он переделал Францию.

Почему он потерпел неудачу? Потому что его хватка превысила его возможности, воображение преобладало над амбициями, а амбиции преобладали над телом, разумом и характером. Он должен был знать, что державы никогда не будут довольны тем, что Франция правит половиной Европы. Он добился заметного успеха, выведя Рейнскую Германию из феодализма в XIX веке, но ему, как и любому другому человеку того времени, было не под силу создать прочную федерацию на территории, давно разделенной на государства, каждое из которых имело свои ревнивые традиции, диалект, нравы, вероисповедание и правительство. Достаточно назвать эти разнообразные области от Рейна до Вислы, от Брюсселя до Неаполя, чтобы ощутить проблему: такие королевства или княжества, как Голландия, Ганновер, Вестфалия, Ганзейские города, Баден, Бавария, Вюртемберг, Иллирия, Венеция, Ломбардия, Папские государства, Две Сицилии — где он мог найти людей, достаточно сильных, чтобы управлять этими областями, облагать их налогами, наконец, вести их сыновей на войну против народов, более близких им, чем французы? Как он мог создать единство между этими сорока четырьмя дополнительными департаментами и восемьюдесятью шестью департаментами Франции, или между этими гордыми и выносливыми 16 миллионами новых жителей и этими гордыми и непостоянными 26 миллионами французов? Возможно, попытка была великолепной, но она наверняка была неудачной. В конце концов воображение победило разум; полиглотский колосс, стоявший на одной шаткой голове, рухнул обратно в различие, а укоренившаяся сила национального характера победила волю великого диктатора к власти.

VI. ФИЛОСОФ

И все же, когда воображение складывало крылья, он мог рассуждать наравне с самыми способными учеными из Французского и Египетского институтов. Хотя он не создал никакой формальной системы мышления, в которую можно было бы заключить вселенную, которая, казалось, ускользала от всех формул, его реалистичный ум быстро расправлялся с «идеологами», которые принимали идеи за факты и строили воздушные замки, не имеющие под собой фундамента в биологии и истории. Попробовав Лапласа и других ученых на административных должностях, он пришел к выводу: «С философом ничего не сделаешь».122 Однако он поощрял науки и рекомендовал историю. «Мой сын должен много изучать историю и размышлять над ней, — сказал он на острове Святой Елены, — ибо это единственная истинная философия».123

Религия была одной из областей, в которой идеологи плавали на пленке понятий, вместо того чтобы опираться на историю. Только логик, считал Наполеон, будет долго ломать голову над вопросом: «Существует ли Бог? Настоящий философ, изучивший историю, спросит, почему религия, которую так часто опровергают и высмеивают, всегда выживала и играла столь заметную роль в каждой цивилизации? Почему скептик Вольтер говорил, что если бы Бога не существовало, то его нужно было бы придумать?

Сам Наполеон потерял религиозную веру в раннем тринадцатилетнем возрасте. Иногда он жалел, что не сохранил ее: «Я представляю, что она должна дать большое и истинное счастье».124 Всем известна история о том, как во время поездки в Египет, услышав непочтительные рассуждения некоторых ученых, он бросил им вызов, указывая на звезды: «Вы можете говорить сколько угодно, господа, но кто создал все это?»125 Можно цитировать его за и против по этому и многим другим вопросам, поскольку со временем он менял свои взгляды и настроения, а мы склонны игнорировать их даты; однако какой вдумчивый человек в пятьдесят лет не отбросил догмы, которым клялся в юности, а в восемьдесят не улыбнется «зрелым» взглядам своего среднего возраста? В общем, Наполеон сохранил веру в разум, стоящий за физическим миром или в нем самом,126 но он отказывался от знания его характера и цели. «Все провозглашает существование Бога», — заключил он на острове Святой Елены,127 но «сказать, откуда я пришел, что я такое и куда я иду, выше моего понимания».128 Временами он говорил как материалист-эволюционист: «Все есть материя «129;129…человек — лишь более совершенное и лучше рассуждающее животное».130 «Душа не бессмертна; если бы она была бессмертной, то существовала бы еще до нашего рождения».131 131 «Если бы у меня была религия, я бы поклонялся солнцу, потому что именно солнце оплодотворяет все; оно — истинный бог земли».132 «Я бы верил в религию, если бы она существовала с начала мира. Но когда я читаю Сократа, Платона, Моисея или Мухаммеда, я больше не верю. Все это было придумано людьми».133

Но зачем они его придумали? Чтобы утешить бедных, — ответил Наполеон, — и чтобы они не убивали богатых. Ведь все люди рождаются неравными и становятся еще более неравными с каждым прогрессом в технологии и специализации; цивилизация должна вызывать, развивать, использовать и вознаграждать высшие способности, а также убеждать менее удачливых спокойно принять это неравенство наград и имущества как естественное и необходимое. Как это можно сделать? Учить людей тому, что такова воля Божья. «Я вижу в религии не тайну Воплощения, а тайну общественного устройства. Общество не может существовать без неравенства [вознаграждений и, следовательно,] собственности, неравенства, которое не может поддерживаться без религии… Должна быть возможность сказать бедным: «Такова воля Божья. В этом мире должны быть богатые и бедные, но в будущем, в вечности, будет иное распределение». «134 «Религия вносит в представление о рае идею уравнивания, которая спасает богатых от истребления бедными».135

Если все это правда, то ошибкой Просвещения было нападать на христианство, а революции — затруднять католическую проповедь. «Интеллектуальная [моральная?] анархия, которую мы переживаем, является результатом моральной [интеллектуальной?] анархии — исчезновения веры, отрицания принципов [убеждений], которые предшествовали».136 Возможно, по этой причине, а также в политических целях Наполеон восстановил католическую церковь в качестве «священной жандармерии [полиции] французской нации».*Он не считал, что новый союз обязывает его соблюдать десять заповедей; время от времени он отступал от них, но он платил священникам, чтобы они проповедовали их поколению, уставшему от хаоса и готовому вернуться к порядку и дисциплине. Большинство родителей и учителей были рады помощи религиозной веры в воспитании и обучении детей, чтобы противопоставить природному анархизму молодежи моральный кодекс, основанный на религиозном и сыновнем благочестии и представляемый как исходящий от всемогущего Бога, следящего за каждым поступком, грозящего вечными карами и предлагающего вечные награды. Большинство представителей правящего класса были благодарны за образовательный процесс, в результате которого общество научилось принимать как естественное и неизбежное неравенство способностей и имущества. Старая аристократия была оправдана тем, что очищала свое богатство манерами и изяществом; была создана новая аристократия, а революция на целое поколение приглушила ее голос и спрятала оружие.

В этом возрожденном обществе брак и материнство должны были быть заново освящены, а в качестве их основы и цели должна была быть восстановлена собственность, а не романтическая любовь. Любовь, порожденная физическим влечением юноши и девушки, — это случайность гормонов и совпадений; основывать прочный брак на таком бессистемном и преходящем условии нелепо; это une sottise faite à deux — «глупость, совершенная в паре».138 Многое из этого искусственно навеяно романтической литературой; вероятно, это исчезло бы, если бы мужчины были неграмотными. «Я твердо убежден, что [романтическая] любовь приносит больше вреда, чем пользы, и что было бы благословением… если бы она была изгнана» как причина для объединения мужчины и женщины в пожизненном предприятии по воспитанию детей, приобретению и передаче собственности. «Брак должен быть запрещен лицам, которые знают друг друга менее шести месяцев».139

Наполеон придерживался магометанского взгляда на брак: его назначение — производить обильное потомство в условиях свободы для мужчины и защиты для верной и послушной жены. Церемония бракосочетания, хотя она и может быть гражданской, должна быть торжественной и церемониальной, чтобы подчеркнуть взятое на себя обязательство.14 °Cупруги должны спать вместе; это «оказывает исключительное влияние на супружескую жизнь, гарантирует положение жены и зависимость мужа, сохраняет близость и нравственность»;141 Наполеон следовал этому старому обычаю до тех пор, пока не решил развестись.

Однако даже верной жены мужчине недостаточно. «Я считаю нелепым, что мужчина не может иметь более одной законной жены. Когда она беременна, это все равно, как если бы у мужчины вообще не было жены».142 Многоженство лучше, чем развод или прелюбодеяние. Не должно быть разводов после десяти лет брака. Женщине должен быть разрешен только один развод, и в течение пяти лет после этого ей не разрешается вступать в новый брак.143 Прелюбодеяние со стороны мужа не должно быть достаточным основанием для развода, если только нет дополнительного обстоятельства, что муж держит свою наложницу под одной крышей с женой.144 «Когда муж совершает акт неверности по отношению к жене, он должен признаться ей в этом и раскаяться в своем поступке; тогда все следы вины стираются. Жена гневается, прощает и примиряется с ним; часто она даже выигрывает от этого. Но с неверностью жены дело обстоит иначе. Хорошо, если она признается и раскаивается, но кто знает, не осталось ли что-то еще» в ее разуме или чреве? «Поэтому она не должна и не может прийти к взаимопониманию с ним».145 (Но он дважды простил Жозефину).

Он защищался от женского очарования, придерживаясь магометанского взгляда на женщин. «Мы слишком хорошо относимся к женщинам и тем самым все испортили. Мы сделали все неправильно, возвысив их до своего уровня. Воистину, восточные народы имеют больше ума и здравого смысла, чем мы, объявляя жену фактической собственностью мужа. На самом деле природа сделала женщину нашей рабыней…Женщина дана мужчине, чтобы рожать ему детей;…следовательно, она — его собственность, подобно тому как фруктовое дерево — собственность садовника».146

Все это настолько примитивно (и настолько противоречит биологии, где самка обычно является доминирующим полом, а самец — подсобным поставщиком пищи, иногда съедаемым), что мы с радостью примем уверения Лас Кейса в том, что все это было игривой бравадой или мечтой военного о бесконечных призывниках, вытекающих из плодородных утроб; но это вполне соответствовало взглядам любого корсиканского кондотьера. Кодекс Наполеона настаивал на абсолютной власти мужа над женой и над ее имуществом как на необходимости общественного порядка. «Я всегда считал, — писал Наполеон Жозефине в 1807 году, — что женщина создана для мужчины, а мужчина — для страны, семьи, славы и чести».147 На следующий день после взаимной резни, известной как битва при Фридланде (14 июня 1807 года), Наполеон разработал программу строительства школы в Экуэне «для девочек, которые потеряли своих матерей, и чьи люди слишком бедны, чтобы воспитывать их должным образом».

Чему должны учить девочек в Экуэне? Вы должны начать с религии во всей ее строгости… От образования мы требуем не того, чтобы девочки думали, а того, чтобы они верили. Слабость женского мозга, неустойчивость их идей… их потребность в вечной покорности… все это может быть удовлетворено только религией… Я хочу, чтобы это место производило не женщин очарования, а женщин добродетели; они должны быть привлекательны, потому что у них высокие принципы и горячие сердца, а не потому, что они остроумны или забавны… Кроме того, девочки должны быть обучены письму, арифметике и элементарному французскому языку;… немного истории и географии;… но не латыни… Они должны научиться выполнять все виды женской работы… За единственным исключением директора, все мужчины должны быть исключены из школы… Даже садоводством должны заниматься женщины».148

Политическая философия Наполеона была столь же бескомпромиссной. Поскольку все люди рождаются неравными, неизбежно, что большинство мозгов окажется в меньшинстве людей, которые будут управлять большинством с помощью оружия или слов. Поэтому утопии равенства — утешительные мифы слабых, анархистские крики о свободе от законов и правительства — заблуждения незрелых и самодержавных умов, а демократия — игра сильных, используемая ими для сокрытия своего олигархического правления.149 На самом деле Франции пришлось выбирать между наследственным дворянством и правлением предпринимательского класса. Итак, «среди народов и в революциях аристократия существует всегда. Если вы попытаетесь избавиться от нее, уничтожив дворянство, она немедленно восстановится среди богатых и влиятельных семей третьего сословия. Уничтожьте ее там, и она выживет и найдет убежище среди лидеров рабочих и народа».150 «Демократия, если бы она была разумной, ограничилась бы предоставлением каждому равной возможности конкурировать и получать».151 Наполеон утверждал, что добился этого, сделав карьеру открытыми для талантов во всех областях; однако он допускал множество отклонений от этого правила.

Он несколько неоднозначно относился к революциям. Они высвобождают неистовые страсти толпы, поскольку «коллективные преступления никого не обвиняют».152 и «никогда не бывает революции без террора».153 «Революции — истинная причина обновления общественных обычаев».154 но в целом (заключал он в 1816 году) «революция — одно из величайших зол, которые могут постигнуть человечество. Это бич поколения, в котором она произошла; и все преимущества, которые она дает, не могут компенсировать страдания, которыми она омрачает жизнь тех, кто в ней участвует».155