Палата представителей после страстных дебатов пришла к выводу, что сопротивление союзникам нецелесообразно и что они будут настаивать на отречении Наполеона от престола. Фуше, все еще остававшийся министром полиции Наполеона, изощренными способами добивался этого отречения. Еще до Ватерлоо он предсказывал: «Император выиграет одну или две битвы, третью он проиграет, и тогда начнется наша роль».5 Но Фуше не стал ждать так долго. Брат Наполеона Люсьен поспешил в палату, чтобы призвать к отсрочке; Фуше выступил против него, а Лафайет спросил: разве Наполеон не погубил достаточно жизней? Люсьен, победитель 1799 года, признал поражение. Он посоветовал Наполеону насильно свергнуть палаты; Наполеон отказался. Изнурение от битвы и поражения ослабило его волю, но прояснило его видение; и в то время как толпа у дворца продолжала кричать «Да здравствует император!», он продиктовал Люсьену 22 июня 1815 года свое Второе отречение, обращенное к обеим палатам:
Начиная войну за национальную независимость, я рассчитывал на объединение всех усилий… и на согласие всех руководящих органов страны. Обстоятельства, как мне кажется, изменились….. Я приношу себя в жертву ненависти врагов Франции. Пусть они будут искренни в своих заявлениях и в том, что действительно желали только моей персоны. Объединитесь, все вы, ради общественной безопасности и ради нашей оставшейся независимой деятельности…. Я провозглашаю своего сына именем Наполеона II.6
Все его министры согласились с отречением, кроме Карно, который плакал. Фуше ликовал.
Обе палаты приняли отречение, проигнорировали выдвижение четырехлетнего сына Наполеона (в то время находившегося в Вене) в качестве преемника и выбрали пять членов палаты — Фуше, Карно, Коленкура, Гренье (малоизвестного генерала) и Уанетта (члена старого революционного Конвента) — для работы в качестве «Временной комиссии» и Временного правительства. Фуше был выбран президентом комиссии и вел прямые переговоры с союзниками и Наполеоном. Опасаясь народного восстания в пользу Наполеона, он убедил Даву, военного командующего в столице, уговорить Наполеона покинуть Париж и удалиться в Мальмезон. 25 июня в сопровождении Бертрана, Гурго, графа де Лас-Касеса и графа де Монфолона Наполеон отправился в Мальмезон, где Гортензия радушно приняла его в доме своей покойной матери. Прогуливаясь с Гортензией по саду, он с нежностью говорил о Жозефине. «Поистине, — сказал он, — она была полна изящества, как ни одна женщина, которую я когда-либо видел».7
Теперь он думал о том, чтобы найти убежище и покой в Америке. Он попросил Бертрана достать для него несколько книг о Соединенных Штатах.8 Он прочитал «Путешествия по континентам нового континента» Александра фон Гумбольдта; он собирался посвятить остаток своей жизни науке; теперь он собирался отправиться в Америку и изучить ее почву, флору и фауну от Канады до мыса Горн. 26 июня он направил Временному правительству просьбу о проезде до Рошфора, чтобы оттуда отплыть в Америку.9 Фуше сразу же приказал морскому министру «подготовить в Рошфоре два фрегата, чтобы доставить Наполеона Бонапарта в Соединенные Штаты».10 В тот же день Наполеона посетили его братья Жозеф, Люсьен и Жером, которые решили покинуть Францию, причем Жозеф — в Америку. Возможно, именно они принесли ему послание от матери, предлагавшей ему «все, чем она владеет». Он поблагодарил ее, но не воспользовался ее предложением. У него оставался значительный капитал у банкира Жака Лаффита, который лично приехал в Мальмезон, чтобы привести в порядок финансы Наполеона.
28 июня офицер Национального гарнизона пришел предупредить его, что пруссаки находятся достаточно близко к Мальмезону, чтобы послать отряд для его захвата. На самом деле Блюхер приказал летучей колонне доставить Наполеона живым или мертвым и выразил намерение расстрелять его как преступника.11 Услышав об этом намерении, Гурго поклялся: «Если я увижу, что император попадет в руки пруссаков, я его застрелю». Несмотря на это, Наполеону не хотелось покидать Мальмезон, где каждая комната и каждая прогулка были наполнены счастливыми воспоминаниями. 29 июня Фуше поручил генералу Беккеру отправиться в Мальмезон с отрядом солдат, чтобы заставить Наполеона уехать в Рошфор.
Наполеон согласился поехать. Гортензия уговорила его принять ее бриллиантовое колье, спрятанное в поясе и стоившее 200 000 франков. Он попрощался с несколькими солдатами, которые его охраняли. В 5 часов вечера 29 июня, верхом на калеке, запряженной четверкой лошадей, и с небольшим военным эскортом, он покинул Мальмезон. Через несколько часов прибыла кавалерия Блюхера.
II. ВТОРАЯ РЕСТАВРАЦИЯ: 7 ИЮЛЯ 1815 ГОДА
Палаты и Временное правительство обсуждали, сражаться ли с наступающими союзниками или вести переговоры о наиболее выгодных условиях. Даву предложил возглавить городское ополчение против Веллингтона и Блюхера, если те будут настаивать на восстановлении Людовика XVIII. Представители опасались, что сопротивление и поражение приведут к расчленению Франции, а для них самих — к чему-то меньшему. Остатки наполеоновской «армии Севера» не были настроены на еще одно Ватерлоо; они были плохо снабжены, а враг был объединен между Лаоном и Парижем.
Людовик XVIII, узнав, что одна из фракций союзников добивается его замены Луи Филиппом, герцогом д'Орлеаном, с тревогой выехал из Гента в Като-Камбрезис и там опубликовал (25 июня) декларацию, обещавшую примирение и либеральный режим. Палаты были довольны, и 30 июня Временное правительство и союзники подписали предварительные условия капитуляции столицы. Все французские войска должны были отойти за Луару, но безопасность и имущество горожан гарантировались. 7 июля союзники вошли в Париж. 8 июля Людовик XVIII проехал по Елисейским полям в торжественной обстановке и вновь занял трон Франции. Префект департамента Сена, приветствуя его, впервые употребил термин «Cent Jours», или «Сто дней», для обозначения периода между второй узурпацией Наполеона (20 марта) и восстановлением короля.
Большая часть страны приняла этот da capo al fine как единственное практическое решение проблем, возникших в связи с внезапным крахом наполеоновского режима. Однако Блюхер поднял шум, объявив, что попросит своих инженеров взорвать Понт д'Иена — мост в честь победы французов над пруссаками в 1806 году; кроме того, он предложил уничтожить все памятники Наполеону. Веллингтон вместе с Людовиком XVIII убеждал Блюхера остановиться; тот упорствовал, но царь Александр I, король Фридрих Вильгельм III и император Франциск II, прибывшие с русской, австрийской и пьемонтской армиями, приказали старому патриоту умерить свой гнев.12
Иностранные войска во Франции теперь насчитывали около 800 000 человек, и все они требовали, чтобы их кормили люди и взамен охраняли порядок. Каслри подсчитал, что прокорм оккупантов обходился Франции в 1 750 000 франков в день. Кроме того, каждый округ должен был выплачивать большие репарации. Людовик XVIII заявил союзникам, что если, вопреки их прокламации от 25 марта, они продолжат обращаться с его подданными как с врагами, он покинет Францию и попросит убежища в Испании. Союзники согласились ограничить размер репараций 50 миллионами франков и утверждали, что они полностью оправданы законами войны и прецедентами, созданными Наполеоном в Пруссии и Австрии.
Точно так же роялисты в некоторых французских городах устраивали «Белый террор», чтобы отомстить за Красный террор, в результате которого погибло так много роялистов в 1793–94 годах. Не всегда они были лишены непосредственного повода. Когда роялистская фракция в Марселе устроила демонстрацию с требованием реставрации Людовика XVIII, некоторые солдаты местного гарнизона, все еще преданные Наполеону, открыли по ним огонь. Командующий вскоре прекратил это и попытался вывести свои войска из враждебного города, но по пути около сотни из них были расстреляны из окон и с крыш (25 июня). В этот день и на следующий вооруженные роялисты бегали по городу, расстреливая бонапартистов и якобинцев; двести жертв погибли, многие из них все еще кричали «Vive l'Empereur!». Роялистские женщины радостно танцевали вокруг трупов.13 В Авиньоне роялисты заключили в тюрьму и убили всех захваченных бонапартистов. Одного человека они искали особенно — Гийома Брюне, которого обвиняли в том, что в 1792 году он пронес на своей пике голову принцессы де Ламбалль. Он спрятался в авиньонской гостинице; толпа нашла его, застрелила и протащила труп по улицам, избивая его в экстазе; затем, бросив его в Рону, мужчины и женщины танцевали от радости (2 августа 1815 года). Подобные сцены происходили в Ниме, Монпелье и Тулузе.
Эти варварства вряд ли можно было вменить в вину Людовику XVIII, который в принципе был всепрощающим человеком. Но он никогда не мог простить Нея, который обещал привести к нему Наполеона живым или мертвым, перешел на сторону Наполеона и унес столько жизней при Ватерлоо. 6 июля Ней бежал из Парижа и, переодевшись, скитался из города в город; его узнали, арестовали, судили судом 161 пэра и признали виновным в государственной измене. Он отказался от всех священнических услуг и был казнен расстрельной командой 7 декабря 1815 года.
Фуше и Талейран, теперь уже в министерстве Людовика XVIII, были триумфаторами, но несчастными. Роялисты в кабинете отвергали Фуше как цареубийцу и советовали королю уволить его. Людовик пошел на компромисс, назначив его министром Саксонии (15 сентября); но через три месяца он отозвал его и выслал из Франции. Фуше скитался без дела от Праги до Линца и Триеста и умер там в 1820 году, вместив в шестьдесят один год невероятное количество дьявольских деяний.
Талейран соперничал с ним в хитрости и превосходил его в стойкости. Людовик XVIII оценил его строками из Корнеля: «Он сделал мне слишком много добра, чтобы я говорил о нем плохо, и слишком много зла, чтобы я говорил о нем хорошо».14 По-видимому, именно Талейран сказал о Бурбонах (в 1796 году): «Они ничему не научились и ничего не забыли»;15 Но вряд ли это можно было сказать о Людовике XVIII, который научился иметь дело с выборными палатами, приветствовал наполеоновских генералов и сохранил большую часть наполеоновского законодательства. Министры-роялисты ненавидели Талейрана не только как цареубийцу и отступника, но и как предателя своего сословия. Уступив им, Людовик отстранил его от должности (24 сентября 1815 года). Талейран выздоровел, пережил Людовика XVIII, дожил до отречения Карла X (1830) и в возрасте семидесяти шести лет был назначен послом в Великобританию (1830–34). Когда маркиз Лондондерри в Палате лордов раскритиковал Талейрана, Веллингтон встал на его защиту; он имел дело с месье де Талейраном во многих ситуациях (сказал герцог), и никогда не находил человека более энергичного и умелого в защите интересов своей страны, и более честного и благородного в отношениях с другими странами. Когда Талейран прочитал это, он был близок к слезам, что не могло быть более неподобающим для него. «Я тем более благодарен герцогу, что он единственный государственный деятель в мире, который когда-либо хорошо отзывался обо мне».16 Помогший организовать в 1834 году Четверной союз, он умер в 1838 году в возрасте восьмидесяти четырех лет, перехитрив всех, почти самого Жнеца.
20 ноября 1815 года Людовик XVIII подписал с союзниками Второй Парижский мирный договор, в котором были сформулированы санкции, которые Франция должна была понести за то, что позволила Наполеону возобновить свое правление. Она была вынуждена уступить Саар и Савойю, а также четыре пограничных города, включая Филиппевиль и Мариенбург; вернуть захваченные ее генералами-завоевателями искусства; выплатить репарации в размере 700 миллионов франков, плюс 240 миллионов по частным претензиям; быть оккупированной комиссарами и войсками союзников на срок от трех до пяти лет и оплачивать их содержание.17 Талейран отказался подписать этот документ; его преемник на посту министра иностранных дел Арман-Эммануэль дю Плесси, герцог де Ришелье, подписал его в знак протеста, а затем воскликнул: «Я опозорен».18
III. СЮРПРИНТ: 4 ИЮЛЯ — 8 АВГУСТА 1815 ГОДА
Выехав на юг из Мальмезона, Наполеон присоединился к Ниорту в сопровождении своего брата Жозефа и оружейного брата Гурго. Они достигли Рошфора (тринадцать миль к юго-востоку от Ла-Рошели) поздно вечером 3 июля и обнаружили, что ожидаемые фрегаты — «Саале» и «Медуза» — стоят на якоре в гавани; но за ними находилась небольшая эскадра британских военных кораблей, блокировавших порт и, очевидно, запрещавших нелицензионный выход.
4 июля Наполеон послал капитану «Саале» запрос: подготовлены ли для него и его друзей помещения для плавания в Америку и сможет ли «Саале» прорваться через блокаду? Ему ответили, что фрегаты уже готовы и могут попытаться ускользнуть от военных кораблей ночью, рискуя быть остановленными или обстрелянными; но если они прорвутся, то их превосходная скорость вскоре приведет к потере военных кораблей. Теперь Наполеон продемонстрировал последствия своих недавних испытаний, начав девять дней колебаний, переходя от одного плана к другому, чтобы спастись, и от одного компаньона к другому за советом. Жозеф, похожий на него внешне, предложил переодеться в императора и позволить англичанам задержать себя, а Наполеону, одетому в гражданское платье, разрешить отправиться на одном из фрегатов в, казалось бы, обычное плавание. Наполеон отказался подвергать брата опасности. Позже Жозеф сам отплыл на одном из фрегатов в Америку.
Забыв о пятнадцати годах войны, Наполеон теперь тешил себя мыслью, что Англия, если он добровольно сдастся, будет относиться к нему как к знатному пленнику и выделит ему скромный участок земли, на котором он сможет жить мирным сквайром. 10 июля он послал Лас-Кейса и Савари (герцога де Ровиго) узнать у капитана Фредерика Мейтланда на корабле «Беллерофон», получил ли он какие-либо паспорта на проезд Наполеона в Америку. Капитан, разумеется, не имел таковых. Тогда Лас Кейс спросил, может ли Наполеон, если он сдастся англичанам, рассчитывать на обычное великодушное отношение к нему со стороны английского народа. Мейтланд ответил, что с радостью примет Наполеона и доставит его в Англию, но не имеет права давать какие-либо обещания относительно его приема там.
Незадолго до, или после, или во время этого разговора капитан Мейтланд получил от своего начальника, вице-адмирала сэра Генри Хотэма (в то время крейсировавшего у северо-западного побережья Франции), сообщение о том, что Наполеон находится в Рошфоре или вблизи него и намеревается переправиться в Америку. Адмирал добавил: «Вы будете использовать лучшие средства, чтобы помешать ему отплыть на фрегатах….. Если вам посчастливится захватить его, вы поместите его под надежную охрану и со всей осторожностью направитесь в один из портов Британии».19
Примерно 14 июля Наполеон получил предупреждение, что Людовик XVIII приказал генералу Боннефуру отправиться в Рошфор и арестовать его.20 Боннефур действовал так медленно, как только мог. Теперь Наполеон чувствовал себя ограниченным в трех вариантах: сдаться Людовику XVIII, у которого были все основания ненавидеть его; рискнуть пленением, пытаясь бросить вызов британской блокаде; или сдаться капитану Мейтленду в надежде на британское великодушие. Он выбрал последний путь. 14 июля он написал принцу-регенту, который в то время правил Великобританией:
Наполеон доверил это письмо Гурго и попросил его обратиться за разрешением доставить его в Лондон на ближайшем судне. Мейтланд согласился, но судно, на котором находился Гурго, было надолго задержано карантином, и нет никаких доказательств того, что письмо когда-либо достигло места назначения.
15 июля Наполеон и его спутники были доставлены на корабль «Беллерофон» и предложили добровольную капитуляцию Великобритании. «Я поднимаюсь на борт вашего корабля, — сказал Наполеон Мейтленду, — чтобы передать себя под защиту законов Англии».22 Капитан принял их вежливо и согласился предоставить им проход в Англию. Он ничего не сказал им о послании адмирала Хотэма, но предупредил Наполеона, что не может гарантировать ему благоприятный прием в Англии. 16 июля «Беллерофон» отплыл в Англию.
Оглядываясь назад, Мейтланд дал хорошую оценку своему призовому пленнику:
Его манеры были чрезвычайно приятны и приветливы. Он принимал участие в любом разговоре, рассказывал многочисленные анекдоты и всячески старался поддерживать хорошее настроение. Он допускал к своим сопровождающим большую фамильярность…. хотя они обычно относились к нему с большим уважением. Он обладал удивительной способностью производить благоприятное впечатление на тех, с кем вступал в беседу».23
Британский экипаж был очарован и относился к нему с величайшим почтением.
24 июля «Беллерофон» достиг бухты Тор, залива Ла-Манша на побережье Девоншира. Вскоре два вооруженных фрегата расположились по обе стороны от корабля; Наполеон явно был в плену. Адмирал виконт Кит поднялся на борт и приветствовал его с простой вежливостью: Гурго последовал за ним, чтобы сообщить Наполеону, что он не смог передать свое письмо принцу-регенту и был вынужден отдать его Киту, который не упомянул о нем.24 Кит велел Мейтленду привести корабль в гавань Плимута, расположенную в тридцати милях; там «Беллерофон» оставался до 5 августа. За это время он стал объектом любопытства англичан; со всех концов южной Англии мужчины и женщины ехали в Плимут, толпились в лодках и ждали, когда императорский людоед совершит свою ежедневную прогулку по палубе.
Британское правительство несколько дней решало, что с ним делать. Преобладало мнение, что с ним следует поступить как с преступником, объявленным таковым официальным заявлением союзников, и как с тем, кто был мягко обойден договором в Фонтенбло, нарушил свое обещание соблюдать этот договор и тем самым втянул Европу в новую войну, стоившую жизни и богатства. Очевидно, что он заслуживал смерти, а если бы его просто заключили в тюрьму, он был бы благодарен. Но теперь заключение должно быть таким, чтобы преступник не смог сбежать и снова вступить в войну. Ему можно было бы оказать некоторую милость за то, что он добровольно сдался в плен, избавив союзников от многих проблем; но эта милость не должна была допускать никакой возможности побега. Поэтому британское правительство велело Киту сообщить пленнику, что отныне он должен жить на острове Святой Елены, расположенном в двенадцати сотнях миль к западу от Африки. Он был удален, но так и должно было быть, а его удаленность избавляла заключенного и его опекунов от необходимости находиться в тесном заключении под строгим надзором. С союзниками Англии посоветовались, и они согласились с вердиктом, лишь оговорив свое право прислать на остров комиссаров для участия в надзоре.