Наполеон почти сломался, когда узнал, что его приговорили к смерти, которую он считал живой. Он горячо протестовал, но сдался, увидев, что его встречает молчаливая решимость. Ему были предоставлены некоторые льготы. Ему разрешили выбрать пятерых друзей для сопровождения. Он назвал генерала Бертрана, своего «великого маршала дворца», графа и графиню де Монфолон (они были помощниками Наполеона при Ватерлоо), генерала Гурго, своего преданного защитника, и (считая одного) графа де Лас Касеса с сыном. Каждому было разрешено взять слуг и 1600 франков. Наполеон взял несколько слуг и умудрился прихватить значительную сумму денег. Бриллиантовое колье Гортензии было спрятано в поясе Лас Каса, 350 000 франков — в одежде его слуг. От каждого мужчины в партии требовали отдать свою шпагу; но когда адмирал Кит пришел принять наполеоновскую, император пригрозил, что выхватит ее для самозащиты, и Кит не стал настаивать.25
4 августа «Беллерофон» вышел из Плимута в Портсмут и там сдал своего пленника, его свиту и вещи на более крупный корабль «Нортумберленд», который 8 августа отправился на остров Святой Елены.
ГЛАВА XXXIX. До конца
I. ST. HELENA
Это было долгое путешествие из Англии — с 8 августа по 15 октября. Привыкший к активным действиям и быстрой речи, Наполеон с трудом переносил эту скуку. Адмирал сэр Джордж Кокберн решил разрядить обстановку, ежедневно приглашая Наполеона и того или иного его спутника отобедать с ним и несколькими офицерами; англичане, однако, провели за обедом два с половиной часа; Наполеон легко уговорил их извинить его, когда началась попойка. Он поморщился, когда они обратились к нему «генерал» вместо «император», но восхитился их вежливостью. Его друзья предположили, что хорошим способом скоротать время будет надиктовать им свои мемуары о правлении и войне. Так начались рассказы, записанные О'Меарой, Лас Касом, Гурго или Монтолоном, которые, опубликованные ими после его смерти, сыграли свою роль в том, что память о Наполеоне стала живой силой во Франции на протяжении всего столетия.
Люди в море так тоскуют по суше, что даже Наполеон, наверное, обрадовался, когда увидел скалистое побережье острова Святой Елены. Одним взглядом можно было охватить большую часть острова; его окружность составляла всего двадцать миль, а почти все население было сосредоточено в портовом городе Джеймстауне с одной улицей и пятью тысячами жителей. Неровная, неровная местность, возвышающаяся на плато у Лонгвуда; тропический климат с жарой, туманом и дождями; отсутствие регулярной смены времен года, но неисчислимое чередование влажного и сухого; неприветливая почва, медленно вознаграждающая обработку пищей. Это был «клочок земли», идеальный для изоляции нарушителя спокойствия, но пытка для человека, чья жизнь была действием, требующим континента для своей сцены.
Он и его спутники оставались на борту, пока адмирал Кокберн искал для них временное жилье, пока не будут завершены работы в большом доме, который британское правительство выбрало для их коллективного жилища. Для Наполеона, Лас-Кейса и сына адмирал нашел приятное место, «Бриарс», владелец которого, Уильям Балкомб, решил, что будет интересно принимать императора в качестве гостя. Две дочери, шестнадцати и четырнадцати лет, скрашивали обстановку; они немного говорили по-французски, играли и пели и так полюбили Наполеона, что младшая плакала, когда ему пришлось переехать в «Лонгвуд».
Это был старый фермерский дом, расположенный примерно в шести милях от Джеймстауна. Его многочисленные комнаты были просто, но достойно обставлены. Согласно прекрасному плану, нарисованному Ласом Кейсом-младшим, Наполеону отвели шесть комнат: большую «прихожую и комнату ожидания для гостей», гостиную, спальню, кабинет, библиотеку и большую столовую. Внутренние стены были неумело обшиты просмоленным холстом, но в них было много окон. Наполеон принял свои апартаменты без особых претензий; он даже обрадовался ванной комнате, которую назвал «неслыханной роскошью на этом несчастном острове».1 «Император, — сообщал Лас Кейс, — был доволен всем».2 В другом крыле здания были устроены комнаты для Лас Каса и его сына, для графа и графини де Монфолон, генерала Гурго и доктора О'Меара, врача Наполеона. Для слуг Наполеона были предусмотрены большие общие комнаты,3 и для слуг его штаба. Генерал Бертран, его жена и их слуги занимали отдельный коттедж на дороге в Джеймстаун. Слуги служили едва ли больше, чем за свое содержание.
Наполеон мог свободно передвигаться пешком, верхом или в карете в радиусе пяти миль от дома, но ему приходилось подчиняться наблюдению британских войск, когда он выезжал за пределы плато Лонгвуд. Еду для Наполеона и его свиты ежедневно присылал губернатор острова, и, в определенных пределах, они могли заказывать себе еду.4 Обычно император питался скудно до восьми часов вечера; затем он и его подчиненные ужинали с такой неторопливостью, что готовы были лечь спать. Наполеон привез с собой из Франции дорогой серебряный сервиз; им регулярно пользовались; мы также слышим о ножах, вилках и ложках из золота.5 Посуда была в основном из севрского фарфора. Слуги были в полной форме зеленого и золотого цвета. Лас Кейс был впечатлен «элегантностью сервировки и аккуратностью, с которой были накрыты столы».6 Этикет Тюильри поддерживался в Лонгвуде. Наполеон позволял своим верным друзьям много откровенности в речи, но никаких фамильярностей; они всегда называли его «император» и обращались к нему «ваше величество». Письма, адресованные ему как «генералу», оставались нераспечатанными; посетители должны были обращаться к нему как к «императору» или держаться подальше.
Было много раздражений и трудностей. Крысы чувствовали себя как дома, даже в шляпе императора; они бегали по ножкам стола, пока он ел; блохи и клопы не делали различий между людьми; «нас совершенно съели», — жаловался Лас Кейз.7 Влажные туманы случались каждый день. Воды иногда не было, и император скучал по горячей ванне. Постоянное наблюдение, каким бы отдаленным или вежливым оно ни было, обычно вынуждало к монашескому целомудрию, как раз когда чрезмерный досуг делал соблазн вдвойне приемлемым. Но где еще у заключенного было столько друзей по вызову, слуг, лошади и коляски, а также все книги, которыми он мог воспользоваться? В общем, это была настолько сносная тюрьма, насколько мог рассчитывать заключенный, особенно после побега из предыдущего заточения, на поимку которого пришлось потратить миллионы фунтов стерлингов и плоти. Все шло достаточно хорошо, пока не приехал сэр Хадсон Лоу.
II. СЭР ХАДСОН ЛОУ
Он прибыл 14 апреля 1816 года, чтобы сменить сэра Джорджа Кокберна на посту губернатора острова. Британское правительство считало, что его выбор был хорошо продуман: Сэр Хадсон был добросовестным чиновником, который будет добросовестно выполнять инструкции. Его инструкции предписывали оказывать заключенному «все снисхождения, которые могут быть совместимы с полной безопасностью его личности».
Он начал хорошо. Он привез с собой около 2000 французских томов и предоставил их в распоряжение Наполеона и его спутников. Он передал, что слышал о необходимости ремонта в Лонгвуде и вскоре займется этим.8 Он решил, что ему следует навестить своего выдающегося пленника, и попросил своего предшественника, адмирала Кокберна, сопровождать его. По всей видимости, он не знал, что Наполеон в качестве меры предосторожности против экскурсантов и занятых людей поручил Бертрану не допускать к нему никого, кроме как с разрешения Бертрана и в его сопровождении. Сэр Хадсон и адмирал пришли без предупреждения и попросили разрешения войти; Наполеон ответил, что болен и не может их принять. Лоу поинтересовался, когда можно будет повторить попытку; Наполеон ответил, что завтра. Гордость Лоу была уязвлена. Он пришел на следующее утро в сопровождении Бертрана. Наполеон принял его холодно и перечислил некоторые неудобства, от которых он страдал: часовые были расставлены слишком близко к его дому и иногда, ночью, заглядывали в его окна; он не мог выехать за узкие пределы без сопровождения английского офицера. Лоу пообещал сделать все возможное.9 После его отъезда Наполеон заметил своим спутникам, что «никогда не видел лица, столь похожего на лицо итальянского головореза».10
У сэра Хадсона было больше гордости, чем юмора. Вернувшись в свой кабинет, он сообщил помощникам Наполеона, что ограничения, на которые жаловался Наполеон, были введены британским правительством и что он не имеет права их отменять. Он добавил, опять же в соответствии с инструкциями своего правительства, что все сообщения между Лонгвудом и внешним миром должны проходить через его руки и подвергаться его проверке.11 По словам Лас-Кейса, губернатор отказался передавать письма, адресованные «императору Наполеону».12 Он послал приглашение на обед генералу Бертрану и «генералу Наполеону». Наполеон отказался.
Ссора достигла накала, когда Лоу сообщил Бертрану, что британское правительство жалуется на большие расходы, которые оно несет на содержание Наполеона и его семьи из пятидесяти одного человека.13 Правительство выделило на это 8000 фунтов стерлингов в год; фактические расходы за первый год составили 18 000 фунтов стерлингов; правительство предложило, чтобы все будущие расходы, превышающие 8000 фунтов стерлингов, оплачивал Наполеон. Император приказал Монфолону продать императорское серебро и предложил оплатить излишки расходов на его хозяйство, если Лоу передаст нераспечатанное письмо Наполеона своему парижскому банкиру; Лоу не согласился. Семья Наполеона прислала ему денежные предложения; он поблагодарил их, но сказал, что может сам позаботиться об этом. Они предложили приехать и жить с ним; он запретил им, сказав, что они долго не выдержат климата и изоляции. Лоу решил облегчить ситуацию, увеличив императорское пособие до 12 000 фунтов стерлингов в год.14 Но это обсуждение его расходов привело Наполеона в ярость. Когда Лоу снова посетил его (16 июля 1816 года), Наполеон, согласно его докладу Лас-Кейсу, сжег все мосты, воскликнув: «Вы позволите мне сказать вам, что мы думаем о вас? Мы считаем вас способным на все; да, на все…. Я должен буду пожаловаться не на то, что самым дурным поступком министров было отправить меня на остров Святой Елены, а на то, что они поручили вам командование им. Вы для нас большее бедствие, чем все несчастья этой ужасной скалы».15 «Император, — пишет Лас Кейс, — признал, что во время этого разговора он неоднократно оскорблял сэра Хадсона Лоу». «Я был выведен из себя. Они прислали мне больше, чем тюремщика! Сэр Хадсон Лоу — настоящий палач!.. Должно быть, мой гнев был сильно возбужден, так как я почувствовал вибрацию в икре левой ноги».16
Сэр Хадсон, ошеломленный, удалился. Больше они не общались.
III. ВЕЛИКИЕ СПУТНИКИ
Наиболее поразительным аспектом этой жизни в заточении является постоянная и напряженная верность адъютантов, сопровождавших Наполеона на острове Святой Елены. Предположительно, пьянящий ореол славы стимулировал их службу, но их упорство, несмотря на ограничения и тоску по дому в изгнании, ссоры в борьбе за благосклонность императора, раздражение от удручающего климата и неприятного губернатора, придает их послужному списку почти качество артурианской легенды, омраченной ревностью, но облагороженной преданностью.
Самым знатным из них был граф Анри-Гретьен Бертран (1773–1844). Он вошел в историю как военный инженер под командованием Наполеона в первой итальянской кампании. В египетской экспедиции он командовал батальоном в битве у Пирамид и был ранен в победе при Абукире. Мосты, построенные им через Дунай во время кампании 1809 года, Наполеон оценил как лучшую работу со времен римлян.17 В 1813 году он был назначен великим маршалом дворца. Он оставался верен Наполеону на протяжении всех горьких лет отступления перед союзниками, сопровождал его на Эльбу, оставался с ним во время Стодневной войны, ездил с ним в Рошфор, плавал с ним в Англию и на остров Святой Елены. Там он продолжал исполнять обязанности великого маршала, проверяя посетителей, охлаждая пыл, поддерживая перемирие между Наполеоном и губернатором и с терпением снося попытки соблазнить его жену.*Она была английской креолкой, племянницей лорда Диллона и родственницей Жозефины. Она с нетерпением переносила свою изоляцию на острове Святой Елены от светской жизни Парижа. Бертран забрал ее во Францию через пять месяцев после смерти Наполеона. На острове Святой Елены он составил три тома дневника, но отказался их публиковать. Они были расшифрованы и опубликованы в 1949–59 годах, спустя столетие после его смерти. Он был похоронен в крипте Инвалидов, рядом с останками Наполеона.
Почти такой же преданностью обладал ирландский хирург Барри О'Меара (1786–1836). Будучи судовым врачом на корабле «Нортумберленд», он посещал Наполеона, разговаривал с ним на французском или итальянском, наполовину соглашался с его мнением о врачах и так сильно привязался к нему, что попросил — и получил — разрешение британского правительства остаться при Наполеоне на острове Святой Елены. Сэр Хадсон Лоу не одобрил такой близости между британским врачом и французским преступником; он заподозрил О'Меару в заговоре с целью побега Наполеона; он настоял на том, чтобы выделить солдата для сопровождения хирурга, куда бы тот ни отправился; О'Меара протестовал; Лоу отозвал его в Великобританию (июль 1818 года). В 1822 году О'Меара опубликовал книгу «Наполеон в изгнании, или Голос с острова Святой Елены», в которой страстно призывал к лучшему обращению с павшим императором. Эти два тома имели широкую продажу и положили начало волне английской симпатии к Наполеону. Книга содержит несколько ошибок,19 Но Лас Кейс защищал рассказ О'Меары, и все окружавшие Наполеона люди, похоже, были высокого мнения о нем и как о враче, и как о джентльмене.
Насыщенная событиями судьба графа Эммануэля-Огюстена-Дьедонне де Лас-Касеса (1766–1842) и его объемный «Мемориал Сент-Элен» ставят его в ряду драматических личностей острова лишь рядом с Наполеоном и Лоу. Он был мелким дворянином, сражался в армии Конде против революции, эмигрировал в Англию, присоединился к попытке некоторых эмигрантов вторгнуться во Францию в Кибероне, потерпел неудачу при высадке, вернулся в Англию и жил преподаванием истории. Он составил исторический атлас, который впоследствии получил высокую оценку Наполеона. Вскоре после 18 брюмера он решился вернуться во Францию. Он считал Наполеона верным лекарством для Революции, искал любую возможность служить ему и дослужился до члена Государственного совета. Ватерлоо не охладило его восхищения императором; он отправился в Мальмезон, чтобы помочь ему, последовал за ним в Рошфор, в Англию и на остров Святой Елены.
Из всех собеседников он был ближе всех к императору, ревностнее всех записывал его диктовки и сохранил свое высокое мнение о нем во всех бурях нравов изгнанника. Он отмечал в Наполеоне все, кроме недостатков; он, как и Кромвель, не верил в увековечивание пороков. Его отчет о воспоминаниях и наблюдениях Наполеона не претендует на словесную точность. «Император диктовал очень быстро, почти так же быстро, как он говорит в обычном разговоре. Поэтому мне пришлось изобрести некое подобие иероглифического письма, и я, в свою очередь, диктовал его моему сыну»; или «Я сидел рядом с моим сыном, когда он писал под диктовку императора….. Я всегда читала императору то, что он продиктовал накануне, а затем он вносил исправления и диктовал дальше».20 Однако язык, на котором Лас Кейс выражал свои собственные взгляды, настолько похож на тот, который он приписывает Наполеону, что мы не можем принять его отчет как раскрывающий Наполеона так же беспристрастно, как в более ярком непосредственном дневнике Гурго.
Желая привлечь внимание Европы к тяготам, которые переживал Наполеон, Лас Касес написал об этом на кусочке шелка, адресовал его Люсьену Бонапарту и доверил слуге, который собирался вернуться в Европу. Слугу обыскали, послание нашли, сэр Хадсон Лоу арестовал Лас Касеса, конфисковал его бумаги (включая разговоры с Наполеоном) и выслал Лас Касеса с сыном в Кейптаун (25 ноября 1816 года). Из этого отдаленного пункта граф начал годы скитаний — как правило, под враждебным наблюдением — в Англии, Бельгии и Германии. В октябре 1818 года он представил на конгрессе союзников в Экс-ла-Шапель (Ахен) прошение матери Наполеона об освобождении ее сына. Сам он направил обращения к правителям России, Пруссии, Австрии и Англии. Ответа не последовало. После смерти Наполеона ему было разрешено вернуться во Францию (1822). Он добился от британского правительства конфискованных рукописей и опубликовал почти все из них в «Мемориале Сент-Элен» (1823). Тома стали литературным событием года; Лас Касес и его наследники обогатились за счет продажи; а его горячее свидетельство о лечении, которое, по его мнению, стало причиной смерти Наполеона, стало одним из факторов «наполеоновской легенды», благодаря которой Наполеон III стал царствовать дольше, чем его дядя, а Лас Касес-младший получил место сенатора во Второй империи.
Остальные компаньоны завидовали Лас-Кейсу, как наиболее часто и близко находящемуся рядом с Наполеоном. Особенно раздражал генерал Гаспар Гурго (1783–1852), у которого было много претензий на благосклонность. Он сражался за императора в Испании, Австрии, России и Франции и спас ему жизнь под Бриенном. Он был самым выразительным и буйным из изгнанников, пылким в дружбе, страстным во вражде, вызывал Монфолона на дуэль и любил Наполеона ревнивой любовью, нетерпимой к другим любовникам; «Он любит меня, — говорил Наполеон, — как любовник любит свою любовницу».21 Чтобы восстановить мир в лагере, Наполеон отправил его в Европу (1818) с посланием для царя Александра. Тем не менее, «Записки Сент-Элен» Гурго (1899) — самое увлекательное и реалистичное из всех отголосков с острова Святой Елены.
Граф Шарль-Тристан де Монфолон (1783–1853) вряд ли заслуживал ненависти Гурго, ведь он был самым вежливым и любезным из императорского квартета. Он с гордостью вспоминал, как в десятилетнем возрасте его обучал математике молодой капитан артиллерии по фамилии Бонапарт. Позже он следил за восходом и падением звезды Наполеона и настоял на том, чтобы сопровождать его на остров Святой Елены. Его жена, Альбини де Вассаль, досталась ему от двух разведенных и живых мужей, так что Монфолон никогда не был в ней уверен. Сплетни на острове Святой Елены гласили, что она помогала Наполеону согревать постель; русские представители в Джеймстауне выразились резче: «Хотя она стара, развратна и толста, но сегодня она — любовница великого человека».22 Когда она покинула остров (1819 год), Наполеон плакал.23 Сам Монтолон остался до конца, разделил с Бертраном долгую вахту над умирающим гладиатором и был назначен соисполнителем императорского завещания. Вернувшись во Францию, он разделил семь лет заточения с племянником Наполеона и помог ему стать еще одним императором.
IV. ВЕЛИКИЙ ДИКТАТОР
Великим врагом всех изгнанников было время, а следом за ним — его дитя, эннуи. Эти люди, которые были зависимы от действия и знакомы со смертью, теперь были ограничены заботой о теле и эго мировой фигуры, упавшей с имперского состояния и одеяний на тюремную беспомощность, со всеми своими гноящимися недугами и человеческими слабостями. «Мое положение ужасно, — говорил он, — я как мертвец, но полон жизни».24 или желания ее. Герой, который раньше жаждал больше времени для выполнения выбранных им задач или осуществления своих планов, теперь чувствовал, что часы тяжелы для его рук, и приветствовал ночь как анодин времени. Затем, за неимением выполненной работы, ему становилось трудно заснуть, и он перебирался с кровати на койку или стул и обратно в поисках бессознательного состояния.
Почти ежедневно он играл в шахматы, но поскольку ни один противник не осмеливался его обыграть, победа ему наскучила. В первый год изгнания он ежедневно проезжал на лошади несколько миль, но вскоре отказался от этого занятия, заметив, что какой-нибудь британский офицер постоянно держит его в поле зрения. Он читал по несколько часов в день.
Он всегда любил книги, читал даже в напряженные дни, брал с собой в походы сотни томов — восемьсот до Ватерлоо (семьдесят из них — Вольтера).25 Из Франции он привез четыреста книг; во время стоянки «Нортумберленда» на Мадейре он отправил британскому правительству запрос на ряд научных трудов, который дошел до него в июне 1816 года; еще одна посылка пришла через год; сэр Хадсон Лоу прислал ему несколько книг из собственной библиотеки.26 Он стал экспертом по кампаниям Александра, Ганнибала и Цезаря. Он читал и перечитывал драмы Корнеля и Расина, иногда вслух вместе со своими спутниками, распределяя роли. Ему нравилась английская литература, и Лас Кейс обучил его английскому языку настолько, что он мог читать и даже говорить на нем; «Его Величество, — сообщал Гурго, — всегда говорит со мной по-английски».27
У него было одно преимущество перед другими заключенными: он мог утопить настоящее в прошлом, излагая историю своей страны и половины Европы с 1796 по 1815 год почти полностью по памяти и с позиции главного участника. Он был слишком нетерпелив, чтобы писать, но умел говорить. По-видимому, именно Лас Кейс предположил, что, надиктовав свои мемуары тому или иному человеку из своего окружения, он сможет придать интерес и ценность каждому дню. Теперь он мог найти лишь несовершенную истину в строках Данте «Нет большей боли, чем вспоминать в несчастье время счастья»; воспоминания о приятных днях могли смягчить, хотя и углубить нынешнюю печаль. «Это была прекрасная империя!» — восклицал он; «Под моим управлением находилось восемьдесят три миллиона человеческих существ — половина населения Европы».28