Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Джозеф, ее старший ребенок, любил книги и деньги, был счастливо женат на Джулии Клэри, любил и тяготился своим императорским братом, служил ему в меру своих ограниченных возможностей, нашел убежище в Америке после распада империи, вернулся в Европу, жил в сельском покое недалеко от Генуи и умер во Флоренции в 1844 году в возрасте семидесяти шести лет.

Люсьен, возвысившись при Директории и помогая брату свергнуть ее, выступил против диктатуры Наполеона, женился против императорской воли, отказался от борьбы за власть, стал папским принцем, отплыл в Америку, был захвачен английским кораблем, находился под наблюдением в Англии, оказался на стороне Наполеона в Сто дней, защищал его в палатах, бежал в Рим после Второго отречения и умер в Витербо в 1840 году.

Луи Бонапарт, отказавшись от голландского трона и расставшись с Гортензией, жил в Богемии, Австрии и Италии и умер за шесть лет до того, как его третий сын стал императором Наполеоном III.

Жером наслаждался королевскими богатствами в Вестфалии, потерпел неудачу как генерал в первый месяц русской кампании, вернулся на трон, потерял его в 1813 году, доблестно сражался при Ватерлоо и был почти последним французом, покинувшим поле поражения.2 После Второго отречения он скитался из страны в страну, вернулся во Францию в 1847 году, видел, как к власти пришел его племянник, стал президентом Сената при Наполеоне III и умер в 1860 году после семидесяти шести лет полноценной жизни в эпоху, когда каждый год был десятилетием в событиях.

Элиза Бонапарт Баччоки была старшей и самой способной из трех сестер Наполеона. Мы уже отмечали ее успехи в качестве правительницы Тосканы, культурной Аттики Италии. Когда стало очевидно, что ее брат не сможет противостоять объединенным союзникам, она удалилась в Неаполь и вместе со своей сестрой Каролиной помогла Мюрату сохранить трон.

Мюрат, возглавив кавалерию Наполеона под Лейпцигом, вернулся в Неаполь, заключил союз с Австрией (8 января 1814 года) и обязался использовать свою армию в коалиции против Наполеона в обмен на поддержку Австрией его власти в Неаполе. Союзники отказались санкционировать этот пакт. Когда Наполеон бежал с Эльбы, Мюрат, рискуя всем, обратился ко всей Италии с призывом присоединиться к нему в войне за независимость против всех иностранных властей (30 марта 1815 года). Его жена, Каролина, и ее сестра Элиза покинули его и нашли убежище в Вене. Мюрат был разбит австрийской армией при Толентино (2 мая) и бежал во Францию, а затем на Корсику; Фердинанд IV вернул себе неаполитанский трон. После битвы при Ватерлоо Мюрат, теперь уже человек без родины, с горсткой людей перешел с Корсики в Калабрию, был схвачен, отдан под трибунал и расстрелян (13 октября). Наполеон на острове Святой Елены с нежностью, но безжалостно описал его как «храбрейшего из людей перед лицом врага, несравненного на поле боя, но глупца в своих действиях во всем остальном».3

Самой интересной из родственниц Наполеона была его сестра Полина (1780–1825). Ей было суждено разбрасывать счастье и беды, ведь она была признана самой красивой женщиной своего времени. Мужчины, видевшие ее, никогда ее не забывали, а женщины, видевшие ее, никогда ее не прощали. Она не была приспособлена к моногамии, но, очевидно, была любящей женой своего первого мужа, генерала Леклерка, разделяя с ним опасности и желтую лихорадку в Сен-Домингю. Когда он умер (1802), она вернулась в Париж; после приличного периода траура она отрастила новую богатую шевелюру и ежедневно купалась в пяти галлонах свежего молока,4 Открыла салон и очаровывала мужей своей красотой, а некоторых — своей щедростью. Наполеон, который сам был целомудренно тронут ее фидийскими формами, поспешил выдать ее замуж за богатого и красивого принца Камилло Боргезе (1803).

Во Флоренции (1805) Канова попросил ее позировать для статуи Дианы-охотницы; она была склонна согласиться, но когда услышала, что Диана попросила Юпитера наделить ее вечной девственностью, то посмеялась над этой идеей. Однако ее уговорили позировать для почти обнаженной фигуры Венеры Виктрикс, которая сделала Галерею Боргезе одним из самых посещаемых мест в Риме. Сам Боргезе, осознав свою неполноценность, отправился на военную службу в качестве офицера при Наполеоне. Полина развлекалась скандально, что нанесло определенный ущерб ее здоровью, но нет никаких четких доказательств того, что она заразилась сифилисом.5

Эта скандальная богиня была также образцом доброты, за исключением Жозефины, против которой все Бонапарты, кроме Наполеона, вели неослабевающую войну. Она много дарила, завоевала множество прочных дружеских связей, даже среди своих отвергнутых любовников, и была верна Наполеону больше, чем любой другой Бонапарт, за исключением ее матери. Она из кожи вон лезла, чтобы встретить и утешить своего несчастного брата во время его путешествия во Фрежюс в 1814 году, а вскоре последовала за ним на Эльбу. Там она стала для него хозяйкой и оживила его жизнь и жизнь острова своими вечеринками, спектаклями и радостью жизни. Когда он уходил на последнюю авантюру, она подарила ему свое лучшее ожерелье. Маршанду удалось переправить его на остров Святой Елены. Она собиралась отправиться туда, когда получила известие о смерти Наполеона. Она пережила его всего на четыре года, скончавшись от рака.6 (5 июня 1825 года) в возрасте сорока четырех лет. Муж простил ей грехи, воссоединился с ней в последний год ее жизни и закрыл ей глаза, когда она умерла.

Жозефина умерла (29 мая 1814 года) от простуды во время приема у царя Александра в Мальмезоне.7 Ее дочь, Гортензия де Богарне (1783–1837), после разрыва с Луи Бонапартом находилась под защитой императора, а затем и царя. Она не дожила до того момента, когда ее сын стал Наполеоном III. Брат Гортензии, Эжен, оставался верен своему приемному отцу до первого отречения; через пять дней после этого он удалился с женой в Мюнхен и был с радостью принят своим тестем, королем Баварии. Когда он умер там (21 февраля 1824 года), в возрасте всего сорока трех лет, все фракции объединились, чтобы почтить его.

Марию Луизу, увезенную из Франции против ее воли, приняли в Вене как безупречную принцессу, спасенную с жертвенного алтаря. Ей позволили оставить Меневаля в качестве преданного кавалера, и он сделал все возможное, чтобы противостоять влияниям, которые ежедневно пытались оторвать ее от верности Наполеону. Меневаль рассказывает, что за пять недель пребывания в Вене она получила несколько писем от мужа, не нашла возможности отправить ответ, но втайне надеялась присоединиться к нему на Эльбе.8 Ее отец, опасаясь за ее здоровье в Вене, готовящейся к триумфальному конгрессу союзников, отправил ее на воды в Эксль-Бен; 1 июля 1814 года он назначил графа Адама фон Нейпперга ее личным помощником. Хотя ему было тридцать девять, а ей всего двадцать два, пропинация взяла свое, и она приняла его как любовника, когда, казалось, все шансы на воссоединение с Наполеоном исчезли. В 1815 году Венский конгресс пожаловал ей герцогства Парма, Пьяченца и Гвасталла. Нейпперг сопровождал ее и участвовал в управлении страной. В 1817 году она родила ему дочь. Наполеон узнал об этом на острове Святой Елены, но никогда не снимал ее фотографию со стены своей комнаты в Лонгвуде и, как мы уже видели, с нежностью отзывался о ней в своем завещании. После смерти Наполеона она вышла замуж за Нейпперга и прожила с ним в очевидно верном союзе до его смерти (1829). В 1834 году она снова вышла замуж, а в 1847 году умерла. С учетом всех обстоятельств она была хорошей женщиной, не заслуживающей тех камней, которые бросают на ее память.

Ее сын от Наполеона, прозванный «королем Рима» (традиционный титул наследника императора Священной Римской империи) и «L'Aiglon» (молодой орел), был разлучен с матерью при отъезде из Парижа, переименован в герцога Рейхштадтского и содержался при венском дворе под постоянной опекой в габсбургских традициях. Он оставался верен памяти отца, мечтал когда-нибудь создать собственное королевство, страдал от постоянных болезней и умер от туберкулеза легких во дворце Шёнбрунн в Вене 22 июля 1832 года в возрасте двадцати одного года.

II. HOMECOMING

Даже когда этот милый образ исчезал из памяти французов, образ самого Наполеона обретал новую живую форму в воспоминаниях и воображении. По мере того как время закрывало старые раны и заполняло места в семьях, на полях и в магазинах тех миллионов людей, которые ушли на войну и не вернулись, картина эпохи Наполеона становилась все ярче и героичнее, чем все прецеденты светской истории.

Прежде всего, старые солдаты вспоминали свои подвиги и забывали свои «стоны»; они приукрашивали победы Наполеона и редко винили его в поражениях; они любили его так, как, наверное, не любили ни одного другого полководца. Стареющий гренадер стал оракулом в своей деревне, его имя запечатлели в тысяче стихов, сказок и песен. Пьер де Беранже (1780–1857) в «Старом штандарте» и сотне других рассказов идеализировал Наполеона и его походы, сатириковал властолюбивых дворян и жаждущих земли епископов с такой остротой и остротой, что был заключен в тюрьму правительством Бурбонов (1821, 1828). Виктор Гюго написал «Оду колонне», прославляя Вандомский столп с его историческими рельефами и коронованной фигурой императора, который был снесен (1815), а затем восстановлен (1833). Бальзак в романе «Врач лагеря» (1833) ярко изобразил гордого ветерана, обличающего Бурбонов за сообщение о том, что Наполеон мертв; напротив, он утверждал, что Наполеон жив и является «Божьим ребенком, ставшим отцом солдата».9 Стендаль не только осыпал свои романы похвалами Наполеону, но и опубликовал в 1837 году «Вие Наполеона», в предисловии к которой объявил: «Любовь к Наполеону — единственная страсть, которая осталась во мне»; он назвал Наполеона «величайшим человеком, которого мир видел со времен Цезаря».10

Наполеон, вероятно, согласился бы с этой оценкой, но с некоторой неуверенностью в отношении Цезаря. Он никогда не терял надежды, что Франция вернется к нему. Он утешал себя надеждой на то, что галльское негодование по поводу его заключения восстановит французскую преданность ему. «Когда меня не станет, — говорил он О'Меаре, — будет реакция в мою пользу….. Именно моя мученическая смерть вернет корону Франции моей династии…. Через двадцать лет, когда я буду мертв и похоронен, вы увидите новую революцию во Франции».11 Оба эти предсказания исполнились.

Чтобы оживить свой образ, он надиктовал мемуары, и они хорошо послужили своей цели. Его рассказ о битве при Ватерлоо, переданный Гурго, был тайно вывезен с острова Святой Елены и опубликован в Париже в 1820 году; Лас Кейс рассказывает, что он произвел сенсацию.12 В 1821–22 годах во Франции были изданы еще шесть томов надиктованной им автобиографии. История самого императора быстро распространилась и сыграла важную роль в создании «легенды», которая сделала его, мертвого, живой силой во Франции.

Его спутники стали его апостолами. О'Меара храбро защищал его (1822) в стране его самых стойких врагов. Лас Касес сделал его безупречным в четырех томах (1823), которые стали библией нового вдохновляющего вероучения. Обширный отчет графа де Монтолона появился только в 1847 году, а Гурго и Бертран — только после их смерти; но тем временем их живые свидетельства питали веру. Монтолон привез также «Предсмертные наставления императора своему сыну», в которых рекомендовались добродетели, способные улучшить императорское прошлое: осторожность, умеренность, конституционное правление, свобода прессы и, в отношении всего мира, политика мира. Теперь появился и любимый совет: «Пусть мой сын часто читает и размышляет над историей; это единственная истинная философия».13

Даже по свидетельству его благочестивых спутников, у великого императора, среди раздражений заключения и болезней, появились недостатки, естественные для старости; но эти слабости теперь были забыты в перспективе его военных триумфов, его административного наследия и пронзительной остроты его ума. Он фактически отрекся от большей части Революции, заменив свободу абсолютизмом, равенство — аристократией, братство — дисциплиной; но в своем обновленном образе он снова был сыном Революции, и якобинцы, некогда его преданные и гонимые враги, теперь собрались вокруг его памяти. Но пока Наполеон очищал свой послужной список наказаниями, сменившее его правление Бурбонов отреклось от своего первоначального признания; Людовик XVIII, сам разумный человек, тронутый Просвещением, позволил, чтобы при его дворе доминировали роялисты, которые ничего не прощали и хотели получить все, включая свои старые поместья и власть, а также правительство, не ограниченное представительными учреждениями. Сопротивление было встречено «белым террором» со шпионами, охотой и поспешными казнями. Старые солдаты не могли забыть преследование и расстрел Нея. На фоне всего этого армия по-прежнему хранила память о Пти Капорале, который беседовал с новобранцами у костра, продвигал их по службе без сословных предрассудков и бюрократических проволочек и сделал Великую Армию ужасом королей и гордостью Франции. Крестьяне помнили, что Наполеон защитил их от требований дворянства и духовенства; пролетариат процветал под его властью; средние слои выросли в богатстве и социальном признании. Миллионы французов чувствовали, что при всем своем самодержавии Наполеон сохранил основные принципы Революции: конец феодализма с его обременительными повинностями и податями; открытие возможностей для продвижения по службе для представителей любого класса; равенство всех перед законом; отправление правосудия в соответствии с четким, письменным и единым для всей страны законом.

Так, через двадцать лет после смерти Наполеон возродился и снова стал доминировать в умах и воображении людей. «Мир принадлежит Наполеону», — писал Шатобриан; «…живой, он не смог завоевать мир; мертвый, он им владеет».14 Скромной революции 1830 года помогли новые бонапартистские настроения. Прямая линия Бурбонов прекратилась с отречением Карла X; новый король, Луи Филипп, представитель орлеанистской ветви Бурбонов, был сыном Луи-Филиппа-Жозефа, герцога Орлеанского, который называл себя Филиппом-Эгалитом и голосовал за казнь Людовика XVI. Новый король на некоторое время заручился поддержкой бонапартистов; он принял трехцветные эмблемы императорского режима и приказал восстановить фигуру Наполеона на вершине Вандомской колонны.

Тем временем завещание покойного было опубликовано, и его второй пункт казался последним императорским приказом: «Я желаю, чтобы мой прах покоился на берегу Сены, в окружении французского народа, который я так любил». По всей Франции, то затихая, то становясь все громче и громче, прозвучал призыв нации: «Верните его домой!» Пусть Франция даст своему герою похороны, которых заслуживает такой человек: пусть Триумф Пепла (так его стали называть) искупит позор этого мрачного заточения! Клич дошел до правительства; министр иностранных дел Луи-Адольф Тьерс (1797–1877) — тот, кто напишет величайшую из всех историй Наполеона,*и избранный (в 1871 году) первым президентом Третьей республики, — очевидно, именно он предложил своим помощникам, а затем, вместе с ними, и королю: Давайте попросим согласия Великобритании на вывоз останков Наполеона в Париж. Луи Филипп согласился; причастность к такому шагу должна была завоевать сердца французского народа. Кабинет министров обратился к главам британского правительства. Лорд Пальмерстон ответил сразу и красиво: «Правительство Ее Британского Величества надеется, что быстрота его ответа может быть расценена во Франции как доказательство ее желания изгладить последние следы той национальной вражды, которая при жизни императора вооружала Англию и Францию друг против друга».15

Король поручил своему сыну Франсуа, принцу де Жуанвилю, отправиться на остров Святой Елены и привезти оттуда останки Наполеона. 7 июля 1840 года принц отплыл из Тулона на корабле Belle Poule в сопровождении генералов Бертрана и Гурго, графа де Лас-Касеса и самого близкого слуги Наполеона Маршана, которые вместе должны были решить вопрос о подлинности трупа. Они достигли острова Святой Елены 8 октября; после многочисленных формальностей они увидели эксгумацию тела, опознали его и 30 ноября прибыли с ним в Шербур.

Начались самые долгие похороны в истории. Гроб перенесли на пароход «Нормандия», который доставил его в Валь-де-ла-Хайе, на Сене ниже Руана; там его пересадили на речную баржу, на которой был импровизирован небольшой храм; под этим храмом, охраняемым, по одному на каждом углу, Бертраном, Гурго, Лас-Кейсом и Маршаном, гроб не спеша понесли вверх по Сене, останавливаясь в крупных городах для торжеств на берегу.16 В Курбевуа, в четырех милях к северу от Парижа, его перенесли в украшенную похоронную карету, которая в сопровождении солдат, моряков и различных высокопоставленных лиц проследовала через Нейи, под Триумфальной аркой и по Елисейским полям, по обе стороны которых выстроились аплодирующие и ликующие толпы.17 Поздно вечером в тот холодный день, 15 декабря 1840 года, труп наконец достиг места назначения — великолепной купольной церкви отеля Инвалидов. Приделы и неф были заполнены тысячами молчаливых зрителей, пока двадцать четыре моряка несли тяжелый гроб к алтарю, где принц де Жуанвиль обратился к своему отцу-королю: «Сир, я представляю вам тело императора Франции»; на что Луи Филипп ответил: «Я принимаю его во имя Франции». Бертран положил на гроб шпагу Наполеона, Гурго добавил шляпу императора, была отслужена заупокойная месса на музыку Моцарта, и император наконец-то оказался там, где он хотел, чтобы его останки находились в сердце Парижа, на берегу Сены.

III. ПЕРСПЕКТИВА

Выздоровев от него, мы, авторы и читатели, тоже исполняем его предсказание — мир встретит его смерть выдохом облегчения. Он был изнуряющей силой, феноменом сдерживаемой и взрывной энергии, растущим, горящим и угасающим пламенем, которое поглощало тех, кто близко к нему прикасался. Мы не нашли в истории другой души, которая горела бы так интенсивно и так долго. Эта воля, поначалу такая нерешительная, боязливая и угрюмая, обнаружила свое оружие и ресурсы в пронзительном уме и взгляде; она стала уверенной, необдуманной, властной, буйной в захвате и силе; пока боги, не видя в нем меры, не связали меньшие воли в союз, чтобы преследовать его, загнать в угол, схватить и приковать к скале, пока его огонь не погаснет. Это была одна из величайших драм истории, которая еще ждет своего Эсхила.

Но еще при жизни Гегеля в нем, не ослепленном границами, видели мировую силу — принуждение событий и обстоятельств, говорящих через человека, превращающих фрагменты в единство, а хаос — в действенную значимость. Здесь — сначала во Франции, затем в Центральной Европе — проявился Zeitgeist, или Дух времени: необходимость и веление порядка, положившего конец разрушительному избытку индивидуалистической свободы и фрагментарному правлению. В этом смысле Наполеон был прогрессивной силой, устанавливая политическую стабильность, восстанавливая мораль, дисциплинируя характер, модернизируя, уточняя, кодифицируя законы, защищая жизнь и собственность, прекращая или смягчая феодализм, успокаивая крестьян, помогая промышленности, поддерживая надежную валюту, очищая и улучшая администрацию и судебную систему, поощряя науки и искусство (но препятствуя литературе и сковывая печать), строя школы, благоустраивая города, исправляя некоторые из разрушений, причиненных войной. Благодаря его усилиям за пятнадцать лет его правления Европа продвинулась на полвека вперед.

Он не был самой мощной и прочной силой своего времени. Сильнее была Промышленная революция, которая сделала Великобританию достаточно богатой железом и золотом, чтобы осуществить и профинансировать падение Наполеона, затем сделала Европу достаточно энергичной, чтобы овладеть земным шаром, затем сделала Америку достаточно изобретательной, чтобы спасти и пополнить Европу, затем… Лишь менее сильной, чем промышленная революция, но гораздо более сильной и продолжительной, чем «сын революции», была революция, начавшаяся во Франции в 1789 году и затем распространившая свои последствия по всей Европе в виде замены феодальных уз и повинностей правами личности, а также всемирного действия соперничающих голодов, которые нашли свое наиболее яркое выражение во Французской революции: жажда свободы — передвижения, роста, предпринимательства, вероисповедания, мысли, слова и печати; и жажда равенства — доступа к возможностям, образованию, здравоохранению и правосудию. Эти враждебные стремления поочередно доминировали в истории современного человека: жажда свободы в ущерб равенству была постоянной темой XIX века в Европе и Америке; жажда равенства ценой свободы стала доминирующим аспектом европейской и американской истории в XX веке. Французская революция и Американская революция в интерпретации Джефферсона довели свободу до крайности, раскрепостив индивидуализм до разрушительного беспорядка, а высшие способности — до повторяющихся кризисов концентрированного богатства. Наполеон обеспечил дисциплину, которая сдержала политический, экономический и моральный беспорядок в послереволюционной Франции; ни одна дисциплина не сдержала подобный беспорядок в наше время.

Когда Наполеон после Тильзитского мира (1807) довел порядок до крайности, подчинив государственную мудрость воле к власти, он уже не представлял дух времени. Он подражал и присоединялся к абсолютным континентальным монархиям, с которыми боролся; он завидовал и обхаживал аристократию, которая презирала его и замышляла его уничтожить; он стал реакционной силой, когда Франция снова жаждала свободы и призывала к демократии.

Это еще один юмор истории: если при жизни Наполеон олицетворял потребность своей страны в порядке после буйства свободы, то после смерти и благодаря силе переделанной легенды он снова стал сыном революции, врагом абсолютизма и аристократии, символом бунта, управляемым рупором повторяющихся криков о свободе. В 1799 году возможности и характер сделали его диктатором, едва ли не большим, чем история; после 1815 года и его заключения в тюрьму, а еще больше после 1821 года и его смерти общественное воображение на полвека превратило его в самого убедительного апостола свободы. Немногие великие люди после смерти остаются теми, кем они были при жизни.

Был ли он поджигателем войны? Был ли он ответственен за те войны, которые шли одна за другой и накапливались, за миллионы молодых людей, ушедших из жизни под наркозом сражений, и за миллионы покинутых женщин, к которым они так и не вернулись? Выслушайте его. Он признался, что ему нравилось быть генералом, потому что он был обучен военному искусству и хорошо его практиковал; но как часто он мечтал освободиться от войны, чтобы заняться другим своим искусством — управлением, превращением хаоса жизни в продуктивный порядок путем создания прочной структуры закона и морали! Сколько раз он предлагал заключить мир, а его оскорбляли и отвергали! Итальянцы приветствовали его как освободителя, как в 1796, так и в 1800 году; австрийцы подчинились им, когда он был в Египте; австрийцы напали на него, когда он был занят на Ла-Манше, а Пруссия и Россия присоединились к этому нападению, не причинив им вреда. Австрия снова напала на него, пока он сражался в Испании; Россия нарушила свое обещание поддержать его в такой ситуации; Россия в Тильзите обязалась соблюдать континентальную блокаду против британских товаров, что было единственным способом, с помощью которого Франция могла ответить на британскую блокаду французских портов и захват британцами французских судов и колоний. Британское золото финансировало коалицию за коалицией против него, даже когда другие его враги склонялись к миру; британское правительство обращалось с ним как с преступником, несмотря на его добровольную капитуляцию, в то время как сам он всегда гуманно и вежливо обращался с вражескими офицерами, захваченными в бою. Враги решили уничтожить его за то, что он завоевал королевство собственными заслугами и трудами, а не благодаря случайному рождению.