Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так он начал новую диктатуру на Нортумберленде и продолжал ее, время от времени, в течение четырех лет на острове Святой Елены. Он начал с того, что пересказал Лас Касу историю тех итальянских кампаний 1796 года, чья стремительная решительность поразила Европу и сделала его незаменимым для Франции. Когда Лас Касес бежал перед гневом Лоу, император диктовал Гурго, затем Монтолону, реже Бертрану, иногда двум из них в один день. Теперь эти воины сменили шпаги на перья и выходили вперед, чтобы пролить чернила и спасти репутацию и доброе имя своего императора в возрожденной Бурбонами Франции и в историческом суде. Они выдохлись раньше, чем он, который чувствовал, что это его последний шанс защитить себя от ораторов, журналистов и карикатуристов, которые позволили его врагам представить его как бесчеловечного, кровожадного людоеда. Зная, что его записыватели не могут испытывать столь личного влечения к своему труду, он передал каждому из них полное право собственности на его рукопись и доходы от нее; и фактически каждая рукопись, будучи опубликованной, приносила богатство переписчику или его наследникам.29

Естественно, автор постарался придать этой апологии наилучший вид, но в целом она была признана настолько справедливой, насколько можно было ожидать от человека, защищающего свою жизнь. К этому времени Наполеон научился признавать, что совершал серьезные ошибки в политике и генералитете. «Я был неправ, поссорившись с Талейраном. Он обладал всем тем, чего не хватало мне. Если бы я откровенно позволил ему разделить мое величие, он бы хорошо послужил мне, и я бы умер на троне».30 Он признался, что глубоко недооценил трудности завоевания Испании или покорения России. «Я слишком рано отправился с Эльбы. Мне следовало бы подождать, пока конгресс распадется, а принцы вернутся домой».31 «Я еще не понимаю, что потеряла битва при Ватерлоо».32 «Я должен был умереть при Ватерлоо».33

Его амануэнс, почти измученный воспоминаниями, все же нашел в себе силы записать его разговор. Это было, конечно, интересно, ведь кто в свое время мог соперничать с ним по размаху и увлекательности приключений на трех континентах? Он был превосходным рассказчиком, у которого на любую тему найдется живой анекдот. Он был, прямо скажем, философом, и мог с полным правом говорить на любые темы — от сельского хозяйства до Зевса. Он так много читал по истории, что предсказывал будущее с некоторым ненадежным успехом. «С колониальной системой… покончено для всех — как для Англии, владеющей всеми колониями, так и для других держав, у которых их не осталось».34 Иго Бурбонов вскоре будет сброшено французским народом.35 Германия вскоре возобновит начатое им объединение.36 Девятнадцатый год будет веком революций; принципы Французской революции, за исключением некоторых эксцессов, восторжествуют в Америке, Франции и Англии, и «с этого треножника свет прольется на мир».37 «Старая система закончилась, а новая не укрепилась и не укрепится до тех пор, пока не пройдут долгие и яростные конвульсии».38 «Россия — это та держава, которая наиболее уверенно и с наибольшими шагами устремляется к всеобщему господству».39 Одно из его неудачных предположений: «Королевская власть в Англии, ежедневно усиливающаяся…. теперь беспрепятственно движется по дороге к произволу и абсолютной власти».40

В заключение он проанализировал свою политическую карьеру и подвел ей самый благоприятный итог:

Я закрыл пропасть анархии и очистил хаос. Я очистил Революцию, возвысил народы и утвердил королей. Я возбудил все виды подражания, вознаградил все виды заслуг и расширил пределы славы….. Диктатура была абсолютно необходима. Скажут ли, что я сдерживал свободу? Можно доказать, что разнузданность, анархия и величайшие нарушения все еще преследовали порог свободы. Меня обвинят в том, что я слишком любил воевать? Можно доказать, что я всегда первым принимал удар. Скажут ли, что я стремился к всеобщей монархии?… Наши враги сами шаг за шагом вели меня к этой цели. Наконец, будут ли меня обвинять в честолюбии? Несомненно, следует признать, что я обладал этой страстью, причем в немалой степени; но в то же время мои амбиции были самого высокого и благородного рода, которые, возможно, когда-либо существовали, — это установление и освящение империи разума, а также полное осуществление и полное наслаждение всеми человеческими способностями. Как и здесь, историк, вероятно, будет вынужден сожалеть о том, что такие амбиции не были реализованы и удовлетворены….. Это вся моя история в нескольких словах.41

9 марта 1821 года он согрел свое слабеющее сердце гордым видением своей посмертной славы: «Через пятьсот лет французские воображения будут полны мной. Они будут говорить только о славе наших блестящих кампаний. Небеса помогут тому, кто осмелится говорить обо мне плохо!»42 Это был не хуже любого другого способа встретить смерть.

V. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Различные внутренние расстройства и недостаток физических упражнений привели Наполеона к старости, когда ему было еще сорок лет. Настойчивое требование Лоу, чтобы британский солдат следовал за императором всякий раз, когда тот выезжает за пределы Лонгвуда, разозлило пленника и заставило его избегать любых поездок, как на лошади, так и в калеке. Часовые, расставленные в пределах видимости от его комнат, давали Наполеону еще одну причину оставаться дома; а потеря интереса к продлению жизни все больше склоняла его к вялому бездействию. Бертран сообщал в 1818 году: «Прошло сто дней с тех пор, как он… не выходил из дома». Лас Кейс отметил, что кровь императора циркулирует с трудом,43 пульс был до пятидесяти пяти ударов в минуту.44

В 1820 году он занялся садоводством и взялся за решение этой проблемы с воинским мужеством и дисциплиной. Он призвал всю свою колонию принять участие в этом предприятии, и они с радостью переключились с прежней рутины на новое дело — копать, возить, сажать, поливать и пропалывать. Сэр Хадсон Лоу в качестве нового жеста дружбы прислал своему пленнику растения и инструменты.45 Огород, хорошо политый, вскоре дал свежие овощи, которые Наполеон с удовольствием съел. Его здоровье заметно улучшилось. Но когда урожай с огорода был собран, и наступила плохая погода, Наполеон вернулся к своей прежней праздности в помещении.

Вскоре его недуги возобновили свою атаку по десятку направлений: зубная и головная боли, кожные высыпания, рвота, дизентерия, холодные конечности; язва обострилась, а рак, который должен был быть обнаружен при посмертном вскрытии, стал доставлять ему почти непрерывные боли.46 Эти физические страдания отразились на его настроении и даже уме. Он стал мрачным, раздражительным и горьким; тщеславным и ревнивым к своему достоинству; готовым обидеться, но вскоре готовым простить; считающим свои гроши, но щедро раздающим по завещанию.47 В 1820 году он описывал себя с унынием:

Как я пал! Я, чья активность не знала границ, чья голова никогда не отдыхала! Я погрузился в летаргическое оцепенение. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы поднять веки. Иногда я диктовал на разные темы четырем или пяти секретарям, которые писали так же быстро, как я говорил. Но тогда я был Наполеоном, а сегодня я ничто… Я вегетарианствую, я больше не живу».48

У него была целая череда врачей, ни один из которых не оставался с ним достаточно долго, чтобы систематически изучать его симптомы или навязывать последовательную схему лечения. Доктор О'Меара был первым и лучшим, но его пребывание в Лонгвуде было прервано. Его сменили два британских врача, Стокоу и Арнотт, оба хорошие люди, терпеливые и добросовестные. Но 21 сентября 1819 года ситуацию запутало прибытие доктора Франческо Антоммарчи, тридцати девяти лет, с рекомендацией от дяди Наполеона, кардинала Феша; британские врачи позволили ему взять на себя ответственность. Антоммарчи вполне оправдал вопрос Наполеона о том, кто больше убивает — генералы или врачи. Он был горд, уверен в себе и безжалостен, когда Наполеон пожаловался на боли в желудке. Антоммарки прописал ему противорвотное средство в лимонаде. Наполеон корчился от боли и едва не испустил дух; решив, что его отравили, он уволил Антоммарки и запретил ему возвращаться.49 Но через день или два Антоммархи вернулся со своими химикатами и склянками, и император, хотя и проклинал его непечатными непристойностями,50 вынужден был смириться с ним.

Примерно в середине марта 1821 года Наполеон лег в постель и в дальнейшем редко покидал ее. Он страдал от почти непрерывной боли, которую Антоммарчи и Арнотт пытались заглушить постоянными небольшими дозами опиума. «Если бы я закончил свою карьеру сейчас, — сказал он 27 марта, — это было бы большой радостью. Временами я жаждал умереть, и у меня нет страха перед смертью».51 В течение последнего месяца его рвало почти всей пищей, которую ему давали.

15 апреля он составил свое завещание. Некоторые выдержки:

1. Я умираю в апостольской римской религии, в лоне которой я родился….. 2. Я желаю, чтобы мой прах покоился на берегу Сены, среди французского народа, который я так любил. 3. У меня всегда были причины быть довольным моей самой дорогой женой Марией Луизой. Я сохранил к ней до последнего мгновения самые нежные чувства. Я умоляю ее следить за моим сыном, чтобы уберечь его от ловушек, которые еще окружают его младенчество. 5. Я умираю преждевременно, убитый английской олигархией.52

Ему нужно было распорядиться примерно 6 миллионами франков — 5,3 миллиона плюс проценты — на депозите у Лаффита; он полагал, что у него осталось 2 миллиона франков у Эжена де Богарне. Он завещал значительные суммы Бертрану, Монтолону, Лас-Кейсу; своему главному камердинеру Маршану и секретарю Меневалю; различным генералам или их детям. Он завещал различные вещи значительному числу лиц, которые служили или помогали ему иным образом; никто не был забыт. Также «10 000 франков офицеру Кантильону, который подвергся суду по обвинению в попытке покушения на лорда Веллингтона, в чем он был признан невиновным. У Кантильона было столько же прав убить этого олигарха, сколько у последнего было прав отправить меня погибать на скале Святой Елены».53

Отдельно он оставил несколько «Советов моему сыну» (весна, 1821):

Мой сын не должен думать о том, чтобы отомстить за мою смерть, он должен извлечь из нее урок. Он должен всегда помнить о том, что я совершил. Он всегда должен оставаться, как и я, французом. Он должен стремиться править в мире. Если бы он попытался начать мои войны заново из простого желания подражать мне и без абсолютной необходимости, он был бы всего лишь обезьяной. Начать мою работу заново означало бы считать, что я ничего не добился. С другой стороны, завершить ее — значит доказать прочность ее фундамента, объяснить полный план начатого здания. Такая работа, как моя, не выполняется дважды в столетие. Я был вынужден сдерживать и усмирять Европу оружием; сегодня ее нужно убедить. Я спас Революцию, когда она умирала. Я очистил ее от преступлений и вознес ее к народу, сияющую славой. Я вдохновил Францию и Европу новыми идеями, которые никогда не будут забыты. Пусть же мой сын расцветёт всё, что я посеял! Пусть он и дальше развивает все элементы процветания, которые скрыты во французской земле!54

Последней подготовкой было избавление от души. Он долго не мог прийти к религиозной вере. Словно начитавшись Гиббона, он, похоже, считал все религии одинаково ложными для философа и одинаково полезными для государственного деятеля;55 Он стал магометанином, чтобы завоевать Египет, и католиком, чтобы удержать Францию. Гурго он выразил простой материализм: «Говорите что хотите, но все есть материя, более или менее организованная. На охоте я разрезал оленя и увидел, что его внутренности такие же, как у человека. Когда я вижу, что у свиньи такой же желудок, как у меня, и она переваривает пищу, как я, я говорю себе: «Если у меня есть душа, то и у него тоже». «56 «Когда мы умираем, мой дорогой Гурго, мы полностью мертвы».57 27 марта, за шесть недель до смерти, он сказал Бертрану: «Я очень рад, что у меня нет религии. Я нахожу в этом большое утешение, поскольку у меня нет ни воображаемого ужаса, ни страха перед будущим».58 Как, спрашивает он, мы можем примирить процветание нечестивых и несчастья святых с существованием справедливого Бога? «Посмотрите на Талейрана; он наверняка умрет в постели».59

По мере приближения к смерти он начал находить причины для веры. «Только безумец, — говорил он Гурго, — заявляет, что умрет без исповеди. Есть так много того, чего человек не знает, что он не может объяснить».60 В конце концов, считал он, религия — необходимая часть патриотизма:

Религия — часть нашей судьбы. Вместе с землей, законами и обычаями она составляет то священное целое, которое мы называем Отечеством и интересы которого мы никогда не должны покидать. Когда во время заключения Конкордата некоторые старые революционеры заговорили со мной о том, чтобы сделать Францию протестантской, я почувствовал такое же возмущение, как если бы они попросили меня отказаться от звания француза и объявить себя англичанином или немцем.61

Поэтому он решил смиренно подчиниться традиционным ритуалам смерти француза. Он нашел местного священника и договорился, чтобы каждое воскресенье в Лонгвуде служили мессу. Он с легкостью и комфортом вернулся к своей детской вере и забавлял друзей и самого себя предсказаниями своего приема на небесах: «Я иду встречать Клебера, Десэ, Ланна, Массена…. Нея. Они придут, чтобы встретиться со мной….. Мы будем говорить о том, что мы сделали. Мы будем говорить о нашей профессии с Фридрихом, Тюренном, Конде, Цезарем и Ганнибалом».62

К 26 апреля он был настолько слаб, что впервые беспрекословно повиновался врачам. В тот вечер он долго бушевал, предлагая подарить сыну 400 миллионов франков.63 Монтолон, который теперь оставался с ним ночью и днем, сообщил, что около 4 часов утра 26 апреля Наполеон сказал ему «с необычайным волнением»: «Я только что видел мою добрую Жозефину….. Она сидела там; как будто я видел ее только накануне вечером. Она не изменилась — все та же, все так же полностью предана мне. Она сказала мне, что мы будем видеться снова и никогда больше не расстанемся. Она обещала мне. Вы видели ее?»64

3 мая он принял таинства. В этот день к Арнотту и Антоммарчи добавились два врача, и все четверо согласились дать пациенту десять зерен каломели. «Необычайно огромная доза этого неподходящего лекарства вызвала страшное кишечное потрясение, потерю сознания и… все признаки кровоизлияния в желудочно-кишечном тракте».65

Он умер 5 мая 1821 года, пробормотав: «À la tête de l'armée — во главе армии».

6 мая Антоммарши провел вскрытие в присутствии шестнадцати человек, в том числе семи британских хирургов, Бертрана и Монтолона. Вскрытие сразу же выявило главную причину страданий Наполеона: раковые язвы в пилорусе — той части желудка, которая ведет в кишечник. Одна язва прогрызла в стенке желудка дыру в четверть дюйма, распространяя гниение. Антоммархи поставил диагноз «гепатит», но печень, хотя и была больше нормы, не обнаруживала никаких признаков болезни.66 Жировая ткань была обнаружена не только в коже и брюшине, но и в сердце, что могло быть причиной его ненормально медленного биения. Мочевой пузырь был маленьким и содержал несколько мелких камней; это, а также неправильно сформированная левая почка, вероятно, вызывали у императора потребность в частом мочеиспускании и могли объяснить некоторую непостоянность внимания к ходу сражений при Бородино и Ватерлоо. Никто из осмотревших не отметил признаков сифилиса, но гениталии были маленькими и явно атрофированными.67

9 мая многочисленная процессия, включая сэра Хадсона Лоу, сопроводила труп в могилу за Лонгвудом, в «Долине гераней»; Наполеон сам выбрал это место. На гроб положили мантию, которую он носил при Маренго, и шпагу, которая была гордой частью его официального костюма и эмблемой всей его жизни. Там он оставался в течение девятнадцати лет, пока Франция, вновь полюбив его, не вернула домой.

ГЛАВА XL. После 1815–40

I. СЕМЬЯ

Его мать пережила его на пятнадцать лет и умерла в возрасте восьмидесяти шести лет. Ее карьера была почти кратким изложением материнства в веках: неопределенная пара, множество детей, радости и горести, свершения и утраты, ужас и одиночество, удивление и надежда. Она видела все триумфы, богатства и несчастья своих детей, копила силы для того дня, когда они могут в ней нуждаться: «Кто знает, может быть, однажды мне придется обеспечивать всех этих королей?»1 Она жила воздержанно до самого конца, находясь под защитой и почетом Папы, над которым надругался ее сын. С точки зрения расы она была самой сильной и здравомыслящей из всех Бонапартов.