История Византии. Том 2. 518-602 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Одно случайное обстоятельство подняло общее возбуждение. Префект города Евдемон приговорил к казни семь преступников, сидевших в тюрьме по обвинению в убийствах. Их водили по городу с возглашением их вины, как то было в обычае, и привели в Сикки на лобное место. Четверо из них были приговорены к отсечению головы, а трое — к виселице. Над первыми казнь была совершена, а из трех приговоренных к виселице два оборвались с петли, и это повторилось два раза. Случилось так, что один из них был синий, а другой зеленый. Неудача палача вызвала сострадание толпы, которая овладела несчастными, и монахи соседнего монастыря св. Конона увезли их на лодке и укрыли в церкви св. Лаврентия, имевшей право убежища. Узнав об этом, префект послал солдат сторожить спасенных от виселицы и не дать им уйти.[207]

На следующий день, в январские иды (13 число), император, по старому обычаю, угощал обедом во дворце военных чинов, имевших боевые заслуги, и давал им подарки. В тот же день назначены были ристания на ипподроме. Император присутствовал, и обе партии, сблизившиеся между собою на почве сострадания к двум спасенным висельникам, все время взывали к милосердию императора. Это продолжалось до последнего 22-го состязания возниц. Император не давал ответа на просительные крики народа, и поднимавшееся возбуждение стало проявляться уже в других грозных возгласах: «Человеколюбивым прасинам и венетам многая лета!» Ристания окончились, и народ повалил с ипподрома. Партии имели общий лозунг, слово Νίκα, в предупреждение вмешательства в толпу солдат и экскувитов. Поздно вечером огромная толпа окружила преторий и с грозными криками требовала освобождения спасенных от виселицы, которые находились в церкви св. Лаврентия, охраняемой стражей. Ответа от префекта не последовало. Разъяренная толпа перебила стражу, взломала тюрьму, выпустила заключенных за разные проступки и подожгла преторий. Огонь распространился и на другие здания. Страшное возбуждение толпы побудило многих зажиточных граждан бежать на азиатский берег Босфора.[208]

На следующий день Юстиниан, желая воздействовать на население в примирительном направлении, приказал дать ристания. Но бунтари ответили поджогом портика ипподрома, и огонь дошел до бань Зевксиппа. Чтобы сдержать буйный напор бушевавшей толпы, из дворца вышли войска под начальством Мунда, Констанциола и Василида. В толпе раздавались грозные крики с требованием удалить префекта претория Иоанна Каппадокийца, квестора Трибониана и префекта города Евдемона. Узнав об этом, император немедленно сменил этих лиц и назначил на их места Фоку, Василида и Трифона. Эта уступка не отразилась на настроении народа и не прекратила возбуждения.

Еще более резкий характер принял бунт на третий день, 15 января. Чтобы оттеснить народ от дворца, Велизарий вышел с отрядом готов и стал действовать оружием. Желая прекратить кровопролитие, из храма св. Софии вышли священники со святыми Дарами. Но среди общей суматохи и давки их затолкали. Это вызвало еще большую ярость толпы, в солдат полетели камни из окон соседних домов, в свалке приняли участие женщины. Толпа подожгла портик, носивший имя Халки. Пожар раздуло ветром, и он распространился на примыкавшие к Халке дворцовые помещения схол, протекторов и кандидатов.[209] Толпа повалила в сторону гавани Юлиана. В этом квартале имел свой дворец Проб, племянник имп. Анастасия, брат Помпея. Народ требовал от него оружия; раздавались из толпы крики: «Проба — римским императором», и кончилось тем, что подожгли его дом, но скоро огонь был потушен, и дом Проба уцелел.

Пожары продолжались и на следующий день. На улицах происходили схватки, толпа врывалась в дома и грабила. Трупы убитых таскали по улицам и бросали в море. Не щадили и женщин. Прошел слух, что император бежал, и это еще более раздражило настроение толпы. В субботу, 17 января, в город вступили войска, имевшие свои стоянки в Евдоме и ближайших городах: Регии, Афире и Калабрии. На улицах началось побоище. Бунтовщики еще более ожесточились. Под натиском солдат толпа сбилась у Октагона. Чувствуя себя слабее толпы, солдаты подожгли портик. Огонь распространился и охватил церковь св. Ирины, построенную Иллом, странноприимницу Сампсона с больницей.[210] Здание это сгорело вместе с больными. Сгорело здание сената на площади Августея; огонь охватил храм св. Софии и он сгорел со всем своим великолепием и богатством. Огонь направился в местность вокруг церкви св. Феодора, охватил дом сенатора Симмаха, портик серебреников и все дома до Форума Константина. Бежавшая толпа подожгла дворец Магнавры, но его отстояли, и пожар не распространился с этой стороны.[211]

Во дворце среди других патрициев, считавших своим долгом находиться при особе императора, были также племянники императора Анастасия, Ипатий и Помпей. Вечером в пятый день восстания Юстиниан потребовал, чтобы они удалились, и настоял на этом, несмотря на их протест. В их упорстве Юстиниан увидел подтверждение своего подозрения против них. Была уже ночь, когда они вернулись в свои дома.[212] На следующий день, в воскресенье, 18 января, Юстиниан сделал рискованную попытку воздействовать на настроение взбунтовавшегося населения. Окруженный чинами синклита и военной охраной, он сделал выход на ипподром, взошел на кафизму и, держа открытое Евангелие в руках, клялся, что не будет никого карать за все происшедшие ужасы, так как виноват он один, не вняв просьбам народа о помиловании на ристаниях 13 января. Ответные крики некоторых венетов: «Юстиниан август, твоя победа» (tuvicas), были заглушены другими: «Ты лжешь! Осел! Ты даешь ложную клятву!» Между прасинами и венетами началась свалка, пошли в дело камни. Вернувшись во дворец через крытый ход, Юстиниан считал все потерянным. Он отпустил окружавших его придворных сановников, советуя им разойтись и охранять свои дома.[213]

Когда бунтарям стало известно, что Ипатий находится в своем доме, к нему нагрянула толпа и овладела им. Тщетно жена Ипатия умоляла оставить ей мужа и не вести его на смерть. Толпа увела его на Форум Константина. Там облекли его в пурпурное императорское одеяние, захваченное из дворца Плацидии, вознесли на колонну Константина и приветствовали радостными кликами как императора. С Ипатием был его брат Помпей, бывший префект юрода Юлиан и несколько членов синклита. После первых приветствий пошел спор о том, что делать дальше, и было решено идти на ипподром. Ипатий сам поддерживал это решение. Его провели на кафизму, посадили на трон, и толпа, наполнившая ипподром, возглашала славу новому императору и поношение Юстиниану и Феодоре. Ипатий среди кликов в свою честь думал о другом. Он послал во дворец доверенного человека, кандидата Ефремия, сказать императору, что он привел его врагов на ипподром, где он может с ними справиться. Ефремий встретил во дворце асикрита Фому, и тот сказал ему, что Юстиниан бежал. Судьба, казалось, отдавала трон тому, кого хотел одно время видеть своим преемником Анастасий. 250 прасинов явились с Форума Константина в полном боевом вооружении и собирались возглавить ход во дворец, чтобы водворить там Ипатия. Дело Юстиниана казалось погибшим. На схолариев и экскувитов нельзя было уже полагаться. Не примыкая к восставшим, они выжидали исхода событий. В тесном кругу ближайших людей Юстиниан обсуждал план бегства морем. Но Феодора заявила, что она не покинет дворца, так как для императора его порфира есть и саван. Твердость Феодоры придала бодрости Юстиниану. Он прошел с чинами синклита через крытый ход (кохлею) в прилегавшее к кафизме помещение, называвшееся латинским словом пульпита. Отсюда было слышно и видно все, что делалось на ипподроме.

Нарзес через верных людей раздавал деньги венетам, рассорившимся с прасинами. Мунд с эрулами занял вход на ипподром через крытый ход (кохлею), а Велизарий хотел пройти прямым путем на кафизму. Но стоявшие на страже дворцовые солдаты не открыли ему дверей, притворяясь, что не слышат приказания. Вернувшись во дворец, Велизарий сказал императору, что все погибло, так как измена захватила солдат. Тогда Юстиниан приказал ему пройти через Халку в пропилеи ипподрома. По дымящимся развалинам Велизарий прошел на ипподром и стал вблизи портика венетов, направо от кафизмы. Из среды венетов раздались крики: «Юстиниан август, твоя победа». На них бросились прасины, и началась свалка. Мунд, стоя в воротах, выжидал сигнала от Велизария, и когда тот скомандовал своим воинам обнажить мечи, бросился вперед. На помощь к ним ворвались на арену другие отряды.[214] Солдаты начали теснить толпу и рубить всех. Бораид и Юст, племянники Юстиниана, воспользовавшись замешательством, бросились на кафизму, схватили Ипатия и Помпея и увели их во дворец. На арене ипподрома шла кровавая бойня, и в ней погибло более 30 тысяч человек.

Ипатий и Помпей были заключены в дворцовую тюрьму. Ипатий держал себя спокойно и оправдывался тем, что, приведя толпу бунтовщиков на ипподром, он тем самым спасал положение Юстиниана, выдавая ему его врагов. Помпей пал духом и плакал. На утро оба были казнены, и тела казненных были выставлены напоказ. Ипатия разрешили предать погребению его жене, а труп Помпея был брошен в море. По свидетельству Захарии, Юстиниан хотел помиловать Ипатия, но этому воспротивилась Феодора, и по ее настоянию он был казнен.[215] Имущество казненных было конфисковано. Асикрит Фома, давший ложное сведение о бегстве Юстиниана, был также казнен, а Ефремий — сослан в Александрию.[216]

В толпе, провожавшей Ипатия на ипподроме, было несколько членов синклита. Против них было возбуждено обвинение, и 18 иллюстриев подверглись казни и конфискации имущества, другие были отправлены в ссылку[217]. По всем городам империи были разосланы подробные описания бунта и его подавления. Порядок в Константинополе был восстановлен строгими мерами, которые принимал новый префект Трифон, и на долгое время прекратились всякие народные увеселения.[218] Ближайшая к дворцу часть города представляла страшную картину разрушения, и в дымившихся остатках пожара лежала главная святыня города — храм св. Софии.[219]

Со времени восшествия на престол Юстина имя и дело Анастасия подвергались осуждению и притом в полном единодушии правительства с населением столицы. По требованию папы, он был признан еретиком, и его имя вычеркнуто из церковных диптихов. Если такое отношение к заслуженному предшественнику Юстина не вызывало доселе заступничества за память почившего государя, и многочисленные его родственники верно служили новому правительству, то события, сопровождавшие бунт Ника, показали, что в составе населения столицы были люди, которые хранили добрую память об Анастасии, иначе относившемся к религиозным разномыслиям и заботившемся о своих подданных как о родных детях. Толпа, низвергавшая Юстиниана, влекла на трон того самого человека, которого некогда предназначал на него и сам Анастасий. Казнь Ипатия и Помпея приписывается нашим преданием настоянию Феодоры. Но вероятно, и сам Юстиниан боялся оживления памяти Анастасия в видах безопасности своего трона и династических интересов. Юстиниан и Феодора были окружены большим числом родственников, занимавших разные посты в среде правящей знати, и Феодора принимала самое живое участие в судьбе своих близких. Впоследствии дети Ипатия получили назад уцелевшую часть конфискованного отцовского имущества.[220]

Желая смягчить раздражение толпы в начале бунта, Юстиниан пожертвовал двумя верными слугами, Иоанном Каппадокийцем и Трибонианом. Первого обвиняли в самом беззастенчивом грабеже и разного рода вымогательствах. Действовавшие в империи формы взимания, весьма тяжкие для населения, давали широкий простор злоупотреблениям всякого рода и имели одну цель — обогатить казну деньгами. Иоанн Каппадокиец обогащал не только казну, но и себя лично и вызвал против себя всеобщее ожесточение, которое простерлось и на Трибониана. Его обвиняли в том, будто он изменял законы в интересах частных лиц ради личной наживы. Заменив Трибониана другим лицом на посту квестора, Юстиниан не мог отказаться от его незаменимых услуг в деле кодификации права, которое было теперь в стадии обработки Дигест, и вскоре Трибониан стал опять квестором.[221] В эту пору уже назрела война с вандалами, открывшая новые горизонты для внешней политики Юстиниана. На нее собирал деньги Иоанн. Явилась и новая великая забота об отстройке города, пострадавшего от бунта. Непосредственно участвуя в деле созидания «храма римской юстиции» в роли верховного решителя всех сомнений и затруднений в обработке текста, организуя войну против вандалов, давая простор широким замыслам строительства, Юстиниан находил силы и время отдаваться своей заветной мечте о водворении единства религиозного исповедания в империи. Он пошел в этом деле по новому пути и долгое время питал надежду исполнить этот свой долг пред Богом, наместником которого на земле он сознавал себя как римский император. Широкий размах имперской политики заставил его скоро осознать необходимость услуг финансового гения того времени, каким был Иоанн Каппадокиец, и два года спустя после отставки Юстиниан водворил его опять на том же посту префекта претория.

СВЯТАЯ СОФИЯ[222]

Первым делом, за которое принялся Юстиниан после подавления бунта «Ника», было восстановление главной святыни города, храма св. Софии. Он вложил в него всю свою богатую энергию и в исполнении своих великих замыслов выказал в полном блеске свое чувство грандиозного. Созданный им памятник до сих пор, через полтора тысячелетия, обезображенный снаружи и искаженный внутри, остается чудом искусства. По мысли Юстиниана, новый храм на месте сгоревшего должен был восстать в гораздо больших размерах, чем те, какие имел прежний, и великолепие сооружения должно было соответствовать величию владыки христианского мира и роскоши его столицы. Прежде всего нужно было расчистить место и значительно расширить площадь. Для этого пришлось скупать принадлежавшие частным лицам соседние дома. Это потребовало огромных расходов и сопровождалось различными затруднениями, о чем позднее ходило много баснословных рассказов и легенд.[223]

Святая София

Благосклонная судьба послала Юстиниану двух великих архитекторов, которые стояли на высоте технического знания и умения тех времен. Оба они были родом из Малой Азии, Анфимий — из Тралл и Исидор — из Милета. По свидетельству Прокопия, Анфимий превосходил своим искусством (σοφία μηχαυνκή) всех своих современников и много возвышался над славными механиками прошлого времени.[224] План огромного храма, как он был задуман его составителями, предъявлял новые задачи строительному искусству, и славные архитекторы сумели победить все выяснявшиеся по мере сооружения трудности, прибегая к новым способам и изобретениям. Юстиниан вел это дело с чрезвычайной поспешностью, и как только место было очищено, совершилось его освящение и закладка здания. Первый камень положил сам император. Под руководством обоих архитекторов состояло сто опытных мастеров, и каждый мастер имел под собою сто рабочих. Таким образом, над сооружением храма трудилось одновременно 10 тысяч человек. Принимая живейшее участие во всем, что касалось храма, Юстиниан отказался от обычного послеобеденного сна и каждый день бывал на постройке.

Желая соорудить новый храм из самого лучшего материала, Юстиниан разослал правителям провинций приказ разыскивать самые ценные материалы и доставлять в Константинополь «для сооружения Богом хранимого дивного храма». Часть материала дали древние языческие храмы. Одна римская патрицианка, Марция, прислала из Рима в дар императору восемь порфировых колонн от храма бога-солнца, построенного при имп. Валериане. Мрамор всех цветов доставлялся из лучших каменоломен Кизика, Троады, Афин, Проконнеса, Фессалии, Лаконики, из Египта и Нумидии. Дукс Константин привез из Эфеса восемь монолитных колонн зеленого мрамора из тамошних каменоломен.

План храма св. Софии

План здания был новый, выказавший в полном блеске таланты создавших его художников. То было своеобразное и оригинальное развитие старого типа базилики. Здание храма закрывало площадь в 77 метров длины и 71,7 ширины. С западной стороны к этому четырехугольнику примыкал обширный двор, окруженный портиками. Между двором и храмом, поперек здания, расположен высокий нарфик, из которого девять дверей ведут внутрь храма. Центральное пространство здания представляет квадрат с двумя полукружиями на восток и запад; боковые корабли отделены от центрального пространства великолепной колоннадой в два этажа. В глубине восточного полукружия устроены три абсиды, и средняя, большая из трех, являлась алтарной. Над центральным квадратом высился огромный купол, 31 метр в диаметре, со множеством окон на нижней полосе. Теперешний купол на 30 футов выше первоначального, и высота его над полом 55 метров. Главную трудность сооружения представляло устройство купола. Он возвышался на двух больших арках, которые опирались на четыре колоссальных столба. Камни этих столбов были связаны железом и уложены для прочности на свинцовых листах, свинцом были залиты и все пустоты между камнями. Чтобы облегчить тяжесть купола, изыскан был особый материал: кирпичи из пористой глины, изготовлявшиеся на острове Родосе.[225] Огромный купол, вознесенный на такую высоту, производил, по словам Прокопия, видевшего его в первоначальном виде, впечатление не лежащего своей тяжестью на субструкциях, а свода, спущенного на золотой цепи с неба.[226]

Остававшееся кирпичным снаружи здание блистало внутри всеми цветами разноцветного и разнообразного мрамора в великолепном сочетании тонов и тонкой отделке. Орнаментальная скульптура по всем площадям мрамора и великолепные капители оживляли эту дивную многоцветную декорацию. Мозаика на стенах и плафоне имела по большей части орнаментальный характер из мотивов растительного мира. В куполе красовался большой золотой крест, а в южном портале было изображение Богоматери с младенцем на руках между Константином, который подавал ей город, и Юстинианом, подносившим ей храм. Все здание было залито светом, проникавшим через множество окон в его стенах и целую полосу окон в куполе. Для вечернего освещения служили великолепные серебряные паникадила в виде целых деревьев. Алтарная преграда была вся из чеканного серебра, и над колоннами воздвигались изображения Иисуса Христа, Богоматери, архангелов, пророков и апостолов. Престол был из золота; как верхняя доска, так и ножки, блистали драгоценными камнями. Над престолом возвышался киворий на серебряных золоченых колоннах, и над ним — большой золотой крест. Алтарь был украшен великолепными шелковыми тканями, на которых были вышиты славные дела Юстиниана и Феодоры. В глубине алтаря стоял трон для патриарха, весь серебряный и вызолоченный. На украшение алтаря пошло 40 тысяч фунтов серебра. В середине храма стоял амвон, представлявший из себя чудо ювелирного искусства того времени. Он был весь из серебра. Великолепие храма поражало воображение, и впоследствии ходили рассказы, будто Юстиниан хотел покрыть золотом все стены, но его удержали астрологи, открывшие ему, что если он это сделает, то преемники в далеком будущем ограбят храм и сроют его; это заставило Юстиниана удовольствоваться более скромным материалом, чтобы дать вечность своему созданию.[227] Стоимость сооружения была колоссальна. Когда стены храма поднялись на два локтя над уровнем почвы, он уже стоил 432 кентенария золота, т. е. около 20 миллионов золотых рублей.[228]

Современники чувствовали величие этого дивного храма, и один из них, Прокопий, выразил это в таких словах: «Всякого входящего в этот храм для молитвы сразу охватывает сознание, что храм не есть создание человеческой мощи или искусства, а творение Божией силы». Благочестивое настроение тех времен создало великолепную легенду об ангеле-хранителе храма. — Однажды во время перерыва работ для обеда мастер Игнатий оставил на лесах смотреть за рабочим инструментом своего сына, 14-летнего мальчика, запретив ему сходить с места. К нему подошел некто в белой одежде, похожий с виду на евнуха, с горевшими огнем глазами, и спросил его, почему встала работа, зачем не спешат строить храм, и приказывал ему пойти позвать поскорее рабочих. Мальчик сказал, что он не может оставить своего сторожевого поста; но прекрасный незнакомец настаивал на своем и дал клятву, что не сойдет с места, пока мальчик не вернется. Спускаясь вниз, мальчик встретил отца и рассказал ему о дивном евнухе. Тот поспешил к императору, обедавшему в то время в баптистерии, и рассказал ему о том, что видел мальчик. Император сейчас же созвал всех придворных евнухов и предложил мальчику узнать, кого из них он видел. Но тот никого не признал. Тогда поняли, что то был ангел с неба. Император отослал мальчика на далекие острова, приказав ему никогда не возвращаться в столицу, чтобы оставить навсегда ангела хранителем воздвигнутого им храма.[229]

Великолепие храма, быстрота постройки и колоссальные расходы, перед которыми не останавливался Юстиниан, поразили воображение современников и ближайших потомков. Сложились легенды о чудесной помощи свыше. — Когда постройка поднялась до вторых катехумений, и стали возводить своды, не оказалось в наличности денег на расходы. Император был этим очень расстроен. И вот к нему подошел однажды евнух с благообразным лицом и сказал ему: «Что ты тревожишься из-за денег? Пошли со мной завтра утром несколько людей, и я тебе дам денег, сколько захочешь». На следующий день евнух явился опять на постройку; император послал с ним Стратигия, заведовавшего расплатой с рабочими, квестора Василида, префекта города и еще несколько патрициев; посланных сопровождали 20 мулов с погонщиками. Выехав за город в Евдом, они увидали за трибуналом великолепный дворец и, сойдя с коней, вошли в него с евнухом. Он открыл одну комнату, всю наполненную золотом. На каждого мула было нагружено по четыре кентенария золота, т. е. 80 в общей сложности, и эта огромная сумма была доставлена императору. Император ждал, что евнух явится на следующий день; но он не появлялся более. Тогда император послал к нему людей, привезших от него золото; но они не нашли на том месте никакого дворца, а лишь видели перед собою пустынную незастроенную местность.[230]

Юстиниан принимал все меры к тому, чтобы ускорить сооружение дивного храма, творческая идея которого принадлежала ему. В короткий для такого колоссального сооружения срок пяти лет, 11 месяцев и 10 дней, считая от дня пожара, здание было закончено во всем блеске роскоши и великолепии внутренней отделки.[231] Освящение было совершено 27 декабря 537 года. В этот день Юстиниан приехал из дворца на колеснице, запряженной четверкой коней, в великолепной процессии на площадь Августей. Там его встретил патриарх с клиром и проводил до храма. Пройдя через двор и вступив через средние двери из нарфика внутрь здания, Юстиниан, в восторге от великолепия своего создания, быстро пробежал к амвону и, подняв руки к небу, воскликнул: «Хвала Богу, удостоившему меня докончить такое дело! Я победил тебя, Соломон!»

Освящение храма сопровождалось великолепными всенародными празднествами, на которых народу раздавались щедрые подарки. Храму св. Софии император поднес великолепные сосуды из драгоценных металлов, богатые облачения и отписал 365 имуществ в окрестностях Константинополя в доход на каждый день года.[232] Состав клира при храме был определен в тысячу человек.[233] Общую стоимость здания исчисляли в 3200 кентенариев золота, т. е. около 150 миллионов золотых рублей.

Частые землетрясения, посещавшие Константинополь во вторую половину царствования Юстиниана, повредили здание, купол дал трещины и 7 мая 558 года свалился, похоронив под собою роскошный амвон с его чудесами ювелирного искусства. Архитекторов, создавших храм, уже не было в живых; но искусство, как и ремесло, держалось тогда в семействах по наследству, и восстановление купола было поручено племяннику Исидора. Он скрепил арки, прибавил полукуполы с северной и южной стороны, сузил диаметр купола и поднял его на 30 футов в высоту против прежнего. В этом своем виде купол существует и доселе. Сложные и стоившие немалых средств работы были закончены к концу 562 года, и 24 декабря состоялось вторичное освящение храма. Патриарх Евтихий с клиром встретил императора пением псалма: «Возьмите, князи, врата ваша...»

По поводу этого вторичного освящения придворный поэт Павел силенциарий дал стихотворное описание храма. Начало этой поэмы заключает в себе похвалу императору, и оно было произнесено автором во дворце перед императором. Дальнейший текст, в котором автор описывает архитектуру, материал и художественную отделку храма, был читан перед патриархом в его покоях.[234] Это радостное событие скрасило тяжкие бедствия, угнетавшие в ту пору империю и старца-императора.

Императрица Феодора, разделявшая вкусы и замыслы своего царственного супруга, раньше чем было докончено сооружение св. Софии, начала отстройку храма св. Апостолов, служившего местом упокоения императоров и их близких. Над этой постройкой трудились те же архитекторы, которые строили св. Софию. Они создали новый тип храма с пятью куполами, который впоследствии послужил прототипом для храмов по всему Востоку, перешел к нам на Русь и является в настоящее время у нас самым распространенным типом храма.

[207] Malala, 473.

[208] Malala, 474. — Последнюю подробность сохранил Прокопий в своем описании этого события — b. р. 1, 24.

[209] Zonara, 14, 6, 13—19.

[210] Странноприимница Сампсона была расположена между храмом св. Софии и церковью Ирины. Она была сооружена некиим Сампсоном с денежной помощью со стороны имп. Юстиниана, в благодарность за исцеление. Codin. De aed. p. 99.

[211] Chr. Pasch. 622—623.

[212] Эту подробность дает Прокопий в своем описании события.

[213] Chr. Pasch. 623—624.

[214] В сообщениях Прокопия и Феофана о том, как проникали на ипподром Велизарий, Мунд, его сын Маврикий и Нарзес, даны очень точные топографические указания с терминами, обозначавшими разные входы на ипподром. Попытку выяснить подробности представил Ласкин, Зам. по древн. Конст. 4 (Виз. Врем. IV, 524—528). Но дело остается далеко не ясным.

[215] Zacharias, 9, 14, р. 188.

[216] Chr. Pasch. 628.

[217] В числе патрициев, подвергшихся конфискации и ссылке, были Проб, племянник Анастасия, брат Помпея, и Олибрий, потомок римского императора, сын Юлианы и Ареобинда. Через год, в третье свое консульство (533), Юстиниан признал их невиновными, вызвал из ссылки и возвратил им их состояние. Malala, 478, 19—21. Отголоском официальной версии отчета о бунте Ника можно признать ту запись, которую включил в свою хронику комит Марцеллин под 532 годом. Hypatius, Pompeius et Probus, genere consobrini divique Anastasii nepotes, imperium, quod sibi singuli indigna ambitione exoptabant, idibus Januariis iam plerisque nobilium coniuratis omnique seditiosorum turba armis donisque ministratis inlectos dolis invadere temptaverunt atque per quinqué continuos dies urbem regiam rapinis ferro igneque per sceleratos cives sine certo interrege discursantes hostili impietate, ipsi se fideles reipublicae in palatio dissimulantur, depopulali sunt. Quinta vero huius nefandi facinoris dies, dum de foro Hypatius sceleratorum comitum manibus torqueque redimitus aurea et Pompeius comes eius sua sub veste loricatus ad invadendum conscendunt palatium. Uterque eorum ante fores palatii captus est statimque piissimi principis nostri nutu catenatus trucidatusque poenas luit et ante inperium perdidit quam haberet, innumeris passim in circo populis trucidatis et tyrannorum sociis continuo proscriptis.

[218] Malala, de ins., с. 46; Theoph. 185, 31.

[219] Johan. Lyd. De mag. 3, 70 — с ужасом говорит о разрушении города по окончании бунта, сравнивая пожарище с вулканическим островом Липарой и Везувием.

[220] Procop. b. р. 1, 25.

[221] К нему в звании квестора обращены Новеллы 17 и 35 от 535 г. В следующем году Трибониан соединил с квесторством пост магистра оффиций. Nov. 23.

[222] Подробное и основанное на глубоком изучении источников описание храма св. Софии, как здания и принадлежащих к нему сооружений, представил проф. Беляев в своем сочинении Byzantina, кн. II, гл. 4, стр. 90—149. См. также краткое обозрение Ласкина в его примечаниях к переводу Кодина, стр. 160—170. (Сам перевод не был издан за смертью переводчика, а вторая часть труда была издана под заглавием: Георгий Кодин. О древностях Константинополя. Киев. 1905). — Новейшая работа по топографии Софийского собора принадлежит французскому архитектору Ebersolt, Sainte Sophie de Constantinople. Paris. 1910. На приложенном плане здания указаны некоторые из примыкавших к нему церковных сооружений.

[223] Codin. De structura templi S. Sophiae, 132—134. — В основе повествования Кодина лежит сочинение анонимного автора XII века. Новейшее издание его — Preger, Scripf. orig. Cons. I—II (1907). Сказания о св. Софии имели широкое распространение в древнерусской литературе. См. Вилинский, Визант.-слав. сказ, о созд. хр. св. Софии Цареградской. (Лет. И.-Ф. Общ. при Новор. у нив., Виз.-слов. отд. V, 227—335). Храм св. Софии вызвал различные сказания у турок. Они собраны проф. Смирновым, Турецкие легенды о св. Софии. Петерб. 1898.

[224] Procop. aed, 1, 1, р. 174.

[225] Codin. 140—141.

[226] Procop. aed. 1, 1, р. 77.

[227] Codin. 142.

[228] Ib. 136. — Иоанн Лидиец — De mag. 3, 76 — говорит с похвалой о префекте претория Фоке, преемнике Иоанна, что он выдал сразу 4 тысячи фунтов золота на постройку храма. Но это было слишком скромно по широкому размаху Юстиниана, и, вероятно, возвращение Иоанна на его пост связано было с наставшей нуждой в деньгах.

[229] Codin. 137—138.

[230] Codin. 139.

[231] Освящение храма св. Софии помещено на 27 декабря в хронике Феофана. Анонимный автор дает другую: 22 число (с. 27, р. 104). Считаю более вероятной датой 27 число, так как празднество освящения храма сопровождалось всенародными увеселениями и угощением, для чего было употреблено 1000 быков, 6000 овец, 600 оленей, 1000 свиней и 10 000 всякой птицы. В последние дни рождественского поста такое угощение в те благочестивые времена было бы невозможно.

[232] Codin. 142.

[233] В 535 году Юстиниан издал указ, в котором определял штат клириков при храме св. Софии в 425 человек и 100 остиариев (привратников). Nov. III, с. 1, 1.

[234] Malala, 489, 19—490, 3; 495, 9—16; Theoph. 232, 7—233, 3; 238, 18—24; Pauli Silent. Descriptio S. Sophiae.