История Византии. Том 2. 518-602 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Единомыслие с римским престолом, который занял с 590 года Григорий, два раза за время правления Маврикия резко нарушалось. В 593 году Маврикий издал эдикт, имевший целью ограничить право поступления в монастыри. Стремление к монашеству было в ту пору знамением века. Наряду с людьми призвания, было много других, для которых монашество являлось удобным способом уклонения от обязанностей. Маврикий запретил всем состоявшим на службе чиновникам соединять со службой духовное звание и принимать монашество, самовольно оставляя службу. Это касалось прежде всего людей военного звания, которым и было запрещено поступать в монахи раньше выслуги срока службы. Папа восстал против этого эдикта всей силой своего авторитета и в длинном послании к императору излагал свои мысли о неприемлемости нового закона.[1152] Одновременно с тем он обращался с посланиями к влиятельным людям при дворе с просьбой со своей стороны подействовать на императора.[1153] Протест папы возымел свое действие, и Маврикий отказался от намерения упорядочить дело поступления в монахи.

Два года спустя явился новый повод для разногласия, в котором папа проявил большую настойчивость и раздражение. Самый вопрос имел уже некоторую давность и восходил ко времени папы Пелагия II, предшественника Григория. Константинопольский патриарх Иоанн принял титул вселенского (οικουμενικός) на основании решения поместного собора в 587 году. Папа Пелагий опротестовал это новшество и, высказывая свое смирение, стал именовать себя рабом рабов, servus servorum. В 595 году этот спор опять оживился, и папа Григорий вел его с большой настойчивостью и раздражением. В обширном послании к императору он разъяснял мотивы своего протеста,[1154] писал о том же императрице,[1155] восточным патриархам[1156] и самому Иоанну.[1157] В письме к своему апокрисиарию при императоре, Сабиниану, Григорий принимал очень резкий тон, приказывал ему бороться всеми способами против недостойной претензии Иоанна и в конце письма заявлял, что «согласиться на это преступное словечко не что иное, как потерять веру», а потому запрещал ему продолжать с Иоанном церковное общение.[1158] Спор закончился со смертью патриарха Иоанна (2 сентября 595 года). Преемником Иоанна был Кириак, который состоял в добрых отношениях с Григорием, когда тот жил в Константинополе. Папа дружески отозвался к Кириаку,[1159] а одновременно с ответным письмом на его синодальное послание[1160] писал императору, одобряя с большой хвалой его выбор.[1161] Папа был в точности осведомлен о том, как произошло посвящение Кириака, и счел нужным сделать замечание епископам Эллады, состоявшим под его юрисдикцией, за то, что они вместе с другими возглашали при выходе Кириака слова псалма: «Сей день, его же сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в он». Он находил этот почет чрезмерным и осуждал то, что епископы в своем донесении ему писали, что Кириак «появился, как солнце». Папа внушал им большую осмотрительность в суждениях о человеке, который только начинал свою деятельность.[1162] Скоро, впрочем, Кириак навлек на себя неудовольствие папы. Он не отказывался от титула вселенский, который носил его предшественник, и это обстоятельство вызвало новый протест со стороны папы. Император поддерживал патриарха, и это усилило раздражение против него папы, которое имело еще и другой источник в тогдашних политических отношениях Италии.

НИЗВЕРЖЕНИЕ МАВРИКИЯ

Благочестивый, многосемейный и чадолюбивый Маврикий не владел умением располагать к себе людей. Проявив с самого начала своего правления большую заботу об обогащении своей родни и затратив большие суммы на украшение родного города, он вызвал уже тогда зложелательные толки и получил презрительные клички, которые записал современник. Нашествие аваров в 588 году, когда враг был так близко от стен Константинополя, вызвало дерзкие манифестации против императора со стороны столичного населения и дало свидетельство о его непопулярности. Попытка сделать экономию на сокращении жалованья военным людям в начале того же года вызвала открытый бунт армии, воевавшей с персами, который однако, благодаря Герману и помощи патриарха Григория, благополучно закончился. Когда прекратилось военное положение на восточной границе и правительство могло сосредоточить свои заботы на охране придунайских областей, Маврикий занялся пересмотром военных законов и вторично сделал попытку сократить солдатское жалованье. И на этот раз ему не удалось сделать экономию, и он лишь вызвал против себя раздражение в дунайской армии. Репутация алчного к деньгам и скаредного человека, не брезгавшего никакими способами в целях обогащения, прочно утвердилась за Маврикием. Папа Григорий, лично знавший Маврикия в первые годы его правления, когда он состоял при константинопольском дворе в звании апокрисиария римского престола, находившийся затем непрерывно в деловых сношениях с двором, когда стал папой, получавший денежные пособия от жены императора и его сестры Феоктисты на благотворительные цели, заклеймил в резких выражениях этот порок Маврикия в своем письме к его кровавому убийце. Приветствуя Фоку по поводу его вступления на царство, папа выражает свои надежды на лучшее будущее в таких словах: «Да прекратятся злоумышленные посягательства на завещания, любезность дарений, насильственно отнимаемых. Да вернется для всех уверенность в обладании собственным имуществом, чтобы все могли без опасений испытывать чувство радости владеть тем, что приобретено без обмана».[1163] Другое столь же резкое свидетельство сохранил египетский летописец Иоанн Никиуский. Он утверждает, что Маврикий принимал ложные доносы на богатых людей, возбуждал на их основании процессы, кончавшиеся конфискацией имуществ, и обвиняет его также в предосудительных спекуляциях с египетским хлебом как в самом Египте, так и в столице, которые будто бы продолжались за все время его правления. «Все его ненавидели, — так заканчивает свой отзыв Иоанн, — и говорили, как может Константинополь терпеть такого дурного императора! Возможно ли, что он — отец пяти сыновей и двух дочерей, он, который применяет такую тиранию до конца своего царствования».[1164] Историк Феофилакт Симокатта, писавший с очевидным сочувствием к Маврикию, вложил в уста брата императора Петра тяжкое осуждение Маврикия за его алчность к деньгам.[1165]

Скромный провинциал, вознесенный прихотью судьбы на трон императоров, Маврикий засвидетельствовал узость своего кругозора и скудность понимания своего высокого жребия в своем завещании, которое он составил в 597 году во время тяжкой болезни, угрожавшей опасностью жизни. Этот документ был найден несколько лет спустя после его трагической кончины и не был, по-видимому, известен при его жизни. Рассматривая империю как свое достояние, он хотел ею распорядиться как своим семейным добром. Старшему сыну Феодосию, который был уже в младенчестве объявлен императором, он отписал Константинополь и восточные области, второму, Тиверию, — Рим, Италию и острова, остальные области распределились между младшими сыновьями, которые были еще в младенческом возрасте. Так как в ту пору Феодосию шел 13-й год, то общим опекуном был назначен епископ Домициан.[1166] Плану Маврикия разделить империю на царства не суждено было осуществиться. Он оправился от болезни и завещание осталось неизвестным. Императорский сан редко переходил по наследству за протекшие века существования империи и по своей идее не подлежал кровному наследованию. Константин Великий, сокрушивший искусственную систему Диоклетиана, сделал впервые попытку разделить империю на уделы между сыновьями и племянниками. Но это дробление не осталось в силе, и идея императорской власти, сочетавшись с христианством, выросла в своем содержании и прочно утвердилась в сознании тогдашних поколений. Юстиниан своим продолжительным и настойчивым трудом собирания утраченных римских областей, своим законодательством, своей религиозной политикой придал новый блеск и мощь старой идее. Маврикий, который был отделен от Юстиниана лишь небольшим промежутком времени в 17 лет, остался на троне провинциалом с узким кругозором бережливого и пекущегося о своих детях отца и доброго родственника. Между ним и его великим современником, папой Григорием, лежала целая пропасть. Члены придворной знати со своими родовыми традициями и опытные в делопроизводстве канцелярии держали на относительной высоте государственное управление, которое шло в старых формах; но такой император не мог быть популярен в этой среде, как не был он популярен и в среде столичного населения, которое, вероятно, имело смутное чувство несоответствия узкого кругозора Маврикия с тем образом императора, какой жил в сознании народных масс.

Конец правлению Маврикия положил военный бунт, подготовлявшийся в течение нескольких лет в дунайской армии. Свойственная людям всех времен вера в предзнаменования отразилась в записях хронистов, сохранивших такой рассказ. — В марте месяце 601 года вдовствующая императрица София, удержавшая и при Маврикии свой сан августы, и жена Маврикия, Константина, поднесли императору новую великолепную корону как подарок в день Пасхи. Вместо того чтобы возложить ее на себя, Маврикий повесил ее в храме св. Софии над престолом. Обе императрицы увидели в этом дурное предзнаменование, и Константина провела Пасху в раздоре с супругом.[1167]

Хотя в тот год Приск поднял славу римского оружия в вероломной войне с аварами, но популярность императора падала все ниже. Это сказалось в двух эпизодах, занесенных в хроники. — Однажды какой-то человек в монашеском одеянии прошел по людным улицам от Форума до Халки с палкой в руках, изображавшей меч, и предсказывал смерть от меча императору и его семейству. В ноябре во время одной умилостивительной процессии, когда император шел в толпе без обуви вместе со своим сыном Феодосием, и шествие достигло квартала Карпиан, кто-то бросил в Маврикия камнем, и за первым полетело много других. Герман закрыл своего зятя Феодосия плащом и увлек его из толпы, император бежал и едва укрылся в Влахернском храме. А толпа, выискав человека, похожего на императора лицом, набросила на него черный плащ, посадила на осла и водила с издевательством по городу, в грубых шутках издеваясь над многочисленностью детей императора. Хронист прибавляет, что было много арестов и казней. Феофилакт, также занесший этот эпизод в свою историю, свидетельствует, что император покарал нескольких виновных ссылкой, но скоро вернул их из изгнания. Он дает также и объяснение причины народного раздражения против императора: в столице в ту пору был недостаток в хлебе.[1168]

Через год после того разыгрался бунт в армии, о чем было изложено выше в другой связи. Когда Петр привез в столицу известие о бунте, Маврикий, как бы не придавая этому значения, стал чаще обычного давать ристания на ипподроме. Так как слухи о бунте проникли в столицу, то на ипподроме было сделано через глашатаев объявление успокоительного характера. Венеты, партия императора, кричали: «Бог, повелевший тебе царствовать, положит под ноги твои всякого, кто восстает на твою державу. Если римлянин (т. е. солдат) восстает на тебя, Господь покорит его без пролития крови». Прасины кричали: «Господь, творец всяческих, покорит тебя всякого врага, своего и чужого, без крови». Император сказал в ответ: «Пусть вас не тревожит своеволие и бесчинство солдат». На четвертый день после этого, император вызвал представителей димов и справился насчет численности димотов. Сергий представил ему список 1500 членов партии зеленых, Косьма — 900 синих.[1169]

Между тем Фока во главе восставшей армии продвигался к городу. Маврикий отправил к нему послов, но Фока отпустил их без ответа. Охрану стен города император поручил димам. В это время наследник престола Феодосий выехал по приглашению своего тестя в пригородное имение, где была устроена для него охота. Из мятежного стана ему было доставлено письмо с предложением или самому принять верховную власть, или предоставить ее Герману, так как армия отказывается признавать императором Маврикия. Обеспокоившись известием об этом, Маврикий вызвал сына в столицу и назначил начальником охраны города Коменциола.

Мятежники, приближаясь к столице, захватывали по дороге конские табуны, принадлежавшие императору или частным лицам, но не посягали на табуны Германа. Это обстоятельство вызвало у Маврикия подозрение в соучастии Германа в восстании. На следующий день по его возвращении в Константинополь Маврикий пригласил его во дворец и в присутствии Феодосия начал его упрекать в измене. Герман оправдывался, но не мог разубедить императора. Видя раздражение отца против своего тестя, Феодосий вышел его проводить и шепнул ему на ухо, что ему грозит смертельная опасность. Вернувшись к себе домой по главной улице города, Средней.

Герман вечером того же дня бежал в церковь Богородицы, носившей имя Кира. Узнав о его бегстве, Маврикий послал евнуха Стефана, воспитателя своих детей, с приказанием вывести Германа из убежища. Но оруженосцы заступились за своего господина и с бранью выгнали Стефана из церкви. Когда совсем стемнело, Герман бежал в храм св. Софии. Маврикий был страшно разгневан и избил палкой Феодосия, считая его виновником бегства Германа. Герман оставался в храме, окруженный вооруженными телохранителями. Маврикий послал экскувитов взять его. Возбуждение в городе росло. Герман, не зная за собой никакой вины, готов уже был выйти из церкви; но из толпы, набившейся в преддверии храма, некто Андрей, член клира, закричал во всеуслышание: «Беги Герман, спасай свою жизнь, над тобой витает смерть». Герман убежал во внутренние части храма, и в городе разразился бунт. Целый поток брани сыпался на Маврикия, и среди возгласов раздавался и такой: «Пусть сорвут с того кожу, кто любит тебя, Маврикий маркианист». Последнее слово оживляло память о ереси старых времен. Димоты, сторожившие стены, оставили порученную им охрану и вернулись в город, чтобы принять непосредственное участие в бунте против государя. Прасины подожгли дом Константина Ларда, сенатора, близкого к особе императора и пользовавшегося его особым доверием и расположением.

Бунт населения и то страшное ожесточение, которое видел кругом себя Маврикий, побудили его покинуть столицу. Сняв царские одежды, он со своей семьей и верным ему Константином Хардом бежал на корабль, чтобы переехать на другую сторону Босфора. На море была буря, корабль страшно трепало, и с большим трудом удалось пристать в бухте около городка Пренета близ храма мученика Автонома. Разыгравшаяся подагра заставила императора слечь в постель. В Константинополе всю ночь бушевала толпа, поносила Маврикия, а также и патриарха Кириака. Не располагая никакими силами для борьбы с восстанием, Маврикий решил отправить Феодосия к Хосрову, своему названному сыну, которому он оказал помощь в такое же трудное время. Феодосий быстро собрался в путь и уехал в сопутствии Константина Ларда в Никею; но здесь его нагнал посланец от отца с приказанием воротиться назад.

Между тем Герман, оставшийся в столице, пришел к мысли использовать в своих интересах создавшееся положение. Он вступил в сношения с Фокой и обратился к содействию димов. Принадлежа сам к партии венетов, он был уверен в их сочувствии своей кандидатуре на престол. Но нужно было заручиться согласием прасинов. Герман обратился к димарху прасинов Сергию с просьбой поддержать его кандидатуру. Посредником в этих сношениях был некто Феодор, агент Фоки, возведенный войском в звание силенциария. Щедрые обещания всяких милостей не склонили прасинов в пользу Германа, так как они не верили, что он изменит своей партии. Отвергнув предложения Германа, прасины вышли навстречу Фоке и с радостными кликами сопутствовали ему до Евдома. Сделав здесь остановку, Фока послал Феодора с грамотой, которую тот должен был прочесть в храме св. Софии. Фока приглашал к себе в Евдом патриарха, синклит и димы. Все подчинились повелению бунтовщика.

Патриарх потребовал от Фоки ручательства, что он будет блюсти чистоту веры и спокойствие церкви. В заседании, которое составили все чины, Фока поставил вопрос об избрании на царство Германа. Но так как Герман начал с отказа, а димы усиленно выкрикивали имя Фоки, то собрание склонилось к тому, чтобы предоставить ему верховную власть. Избрание было завершено шествием в храм св. Иоанна Предтечи, расположенный поблизости от трибунала. Фока прожил два дня в Евдоме и затем совершил с подобающим великолепием торжественный въезд в столицу в царской колеснице. По пути он бросал в народ золотые монеты из царских сокровищ, а на следующий день выдал солдатам обычный донатив.

На пятый день его жена Леонтия была провозглашена августой. Это событие было отпраздновано великолепным выходом. Из-за спора о месте, где кому стоять, между димами вышло столкновение и началась свалка. Один из близких к Фоке офицеров, по имени Александр, которому было поручено усмирить димотов, толкнул и выругал димарха венетов Косму. Обидившись на грубое обращение, Косма сказал: «Потише! Не умер ведь еще Маврикий». Это слово побудило Фоку распорядиться арестовать Маврикия и его семейство. Низложенного императора привезли в Халкидон, и Фока поручил производство казни низверженного государя своему доверенному человеку, по имени Лилий. Казнь совершилась публично на глазах толпы на моле Евтропия в Халкидоне. Несчастный отец должен был пережить казнь своих пяти сыновей, из которых младший был еще младенцем. Кормилица хотела подменить его своим ребенком, но Маврикий воспротивился этому и имел решимость сам указать, где находится его сын. Свидетели казни были поражены спокойствием Маврикия в эти ужасные минуты конца его жизни и слышали, как он часто повторял про себя слова: «Праведен еси, Господи, и прав суд Твой». После детей казнен был отец. Тела казненных были брошены в море, которое прибило их к берегу, а головы Лилий принес Фоке, и они были выставлены на Военном поле перед трибуналом как трофеи победы.

После Маврикия с сыновьями казнены были брат его Петр, Коменциол, доместик Петра Презентин, ипостратиг Филиппика Георгий и тот сенатор, который таскал Фоку за бороду.[1170] Филиппик принял пострижение в основанном им монастыре в Хрисополе и остался жить.[1171] По сообщению одного позднейшего сирийского писателя, почерпывавшего свои сведения из более древних источников, Филиппик искал сближения с Фокой и предлагал ему свою службу, но был отвергнут как предатель, после чего и удалился в свой монастырь.[1172]

Феодосий, которого отец отозвал с пути на восток, вернулся и, узнав об ужасной кончине отца, искал спасения в церкви св. Автонома. Убить его был послан Александр, один из близких людей Фоки. Он убил Феодосия, а также и верного его спутника Константина Ларда. Голова Феодосия не была выставлена на Военном поле, и это вызвало впоследствии слухи, будто Александр пожалел Феодосия и дал ему возможность бежать на восток. Эти слухи обошли всю империю. Вдова Маврикия, императрица Константина, была развенчана и помещена вместе с тремя дочерьми в частном доме, где и жила под строгой охраной.[1173]

Жестокая гибель Маврикия и проявленная им сила духа в грозный час кончины вызвали впоследствии сострадание к нему, а кровавое правление Фоки усилило жалость к погибшему. Под влиянием этого настроения сложились легенды, которые нашли себе место в повестованиях историков. Иоанн Антиохийский рассказывает о видении, посетившем Маврикия. — Ему привиделось, что он стоял в зале Халки, украшенной пурпурным мрамором и Божий глас спросил его, где он хочет получить возмездие за грехи, в этой ли жизни, или будущей? Маврикий пожелал возмездия в этой жизни и услышал в ответ, что он будет выдан воину Фоке.[1174] Этот простой рассказ является у Феофана в обширной мотивированной разработке. — Смерть пленных, которых Маврикий отказался выкупить, была сознана им как великий грех, и он начал усердно молить Бога о том, чтобы кара постигла его в этой жизни. Чтобы вымолить у Бога эту милость, Маврикий разослал всем патриархам и монастырям грамоту, составленную в этом смысле, и щедро дарил золото, воск и ладан, прося молитв о себе пред Господом. Однажды после горячей молитвы он имел ночное видение. Ему казалось, что он стоит пред иконой Спасителя на медных воротах дворца и кругом множество народа. Из иконы раздался голос самого Иисуса Христа: «Дайте мне Маврикия». Служители подвели его к Господу, и Он спросил его, в какой жизни он желает возмездия. На ответ Маврикия, что в этой, божественный голос приказал выдать его, жену и детей воину Фоке. Проснувшись, Маврикий приказал препозиту опочивальни позвать Филиппика, который содержался под стражей по подозрению в злых умыслах и покушении на трон. Препозит отправился к Филиппику, разбудил его и потребовал к императору. Филиппик и его жена Гордия решили, что Маврикий зовет его на казнь. Жена разразилась рыданиями, Филиппик собрался в последний путь и, представ перед императором, бросился к его ногам. Вместо гневных слов, которых он ожидал от Маврикия, он услышал просьбу простить его, а когда вышел препозит, Маврикий сам пал к ногам Филиппика, просил простить его за дурные о нем мысли и спросил, знает ли он, кто такой Фока. Оказалось, что Филиппик знает, что это человек дерзкий и трус. Маврикий прибавил: «Если трус, то и убийца», и открыл зятю свое видение. В эту самую ночь на небе заблистала комета. На следующий день вернулся в Константинополь магистриан, побывавший в монастырях пустыни с грамотой императора и привез ответ от святых отцов в таких словах: «Господь, приняв твое раскаяние, спасает твою душу и упокивает тебя со святыми, но ты теряешь царство с позором и опасностью». Услышав это, Маврикий возблагодарил Господа за милосердие.[1175]

Впечатление ужаса, который переживали свидетели гибели Маврикия, вызвало рассказы о чудесных явлениях, случившихся в то время. Так, Феофилакт Симокатта сообщает, что в день этого страшного события епископ Халкидона собрал на мощах св. Евфимии, покоившихся в храме ее имени, свежую кровь на губке, которой он их обтирал. Истечение свежей крови из этих мощей было чудом, в которое верили в то время. С полной верой и очень подробно рассказал о нем антиохиец Евагрий, когда в своем изложении о Халкидонском соборе помянул о храме св. Евфимии. Он имел случай посетить этот храм и дал точное его описание и вид аркосолия, в котором покоились мощи, описал также и способ, каким происходило чудо.[1176] Феофилакт сообщает, что император Маврикий не верил в это чудо и в 12-й год своего правления приказал опечатать мощи св. Евфимии. Но в день его смерти чудо произошло на глазах многих лиц, и свежая кровь была выжата из губки в стеклянный сосуд.[1177] В Александрии, родном городе Феофилакта, произошло также чудо. Один ученый человек, проведший ночь на пиру у приятеля, который праздновал по александрийскому обычаю седьмой день по рождении сына веселой пирушкой, затянувшейся на всю ночь, возвращаясь домой через площадь, где стояли статуи, увидел, что они двигаются и услышал от них весть о гибели Маврикия. На следующее утро он сообщил об этом префекту Египта Петру, который приходился родственником автору, и тот, подивившись чуду, приказал ему молчать до времени. Когда на девятый день после того было получено известие о том, что произошло в Константинополе, префект позвал к себе того человека и заставил его при свидетелях рассказать, что ему сказали статуи.[1178]

Начавшееся с кровавых ужасов правление Фоки, вознесенного на трон сцеплением роковых случайностей, имело такое же кровавое течение. Придворная знать старалась к нему примениться и в первое время это кое-как удавалось. Но вскоре грубый солдат, почувствовавший власть в своих руках, отплатил ей за это кровью и вписал свое имя в скрижали истории страшными несчастьями, постигшими империю за краткое время его правления.

ДОПОЛНЕНИЯ

ЭКСКУРС К КРИТИКЕ СВЕДЕНИЙ О ВОССТАНИИ БАХРАМА-ЧОБИНА

Феофилакт Симокатта мотивирует восстание Бахрама-Чобина в таком рассказе. — От щедрых уплат, которые турки получали от персидского царя, они так разбогатели, что стали изготовлять из чистого золота кровати, столы, посуду, кресла (θρόνους), конскую сбрую. Не довольствуясь прежними размерами дани, они стали требовать ее увеличения. Это повело к войне, в которой турки потерпели поражение и сами превратились в данников персидского царя. Ормузд получил от добычи огромное множество всяких сделанных из чистого золота предметов обстановки и убранства. После блестящей победы Бахрама, одержанной в войне с турками, Хосров послал его в Сванию, κατά Σουανίας. Он разграбил эту страну и овладел знатной добычей, которую и отослал в Ктесифон. Покинув разграбленную Сванию, Бахрам направился назад и вышел на реку Аракс.

В эту пору в Лазике не было римских войск, так как все силы были сосредоточены на персидской границе. Император, получив сведения о действиях Бахрама в Свании, направил в Лазику вождя Романа. Прибыв в Лазику и обсудив положение дел с местным епископом, Роман отправился в Албанию.

Таково вступление Феофилакта в описании главного события. Из него видно, что автор не имел никакого представления о том, где именно действовал Бахрам против турок, и сближал эту местность с Кавказом. Он знал, что в соседстве Колхиды или Лазики (он употребляет оба имени) лежала область Свания. В эту страну он ведет Бахрама непосредственно после его победы над турками. Смутность географических представлений о Кавказе сказывается и в том, что, по его словам, Бахрам, ограбив Сванию, переходит немедленно на Аракс, направляясь, очевидно, в Атропатену, ближайшую область персидского царства. Если Хосров Ануширван в переговорах с Юстинианом и Юстином как будто придавал значение тому, что население Свании признавало свою зависимость от персов, то во всяком случае не потому, чтобы он мог дорожить обладанием этой запертой в горах области, населенной диким племенем, получавшим хлеб из Лазики. По миру 562 года, эта область перестала быть даже доступной для персов. Отсюда следует, что сообщение Феофилакта о походе Бахрама в Сванию является лишь недоразумением. Очевидно, Феофилакт здесь что-то перепутал. Он смешал имена Свании и Сунии. Под этим последним именем разумелась область к востоку от Арарата, в пределах которой лежало Гехамское море или Севанское озеро, ныне носящее имя Гокча, Siunikh у Моисея Хоренского, Sisagan у Захарии Ритора.[1179] Эта область отграничивается от Атропатены рекой Араксом. Переход с верхнего течения реки Окса по трудным горным дорогам в обход Каспийского моря в Атропатену и оттуда в пределы Сунии, потребовал бы много времени, и расстояние настолько велико, что вряд ли возможно допустить вероятность того, что Бахрам, справившись с турками на Оксе, в тот же год прошел в Атропатену и Сунию. Очевидно, в источнике, которым пользовался Феофилакт, театр войны с турками был перенесен на север от Кавказских гор. Отсюда представление, что Суния лежала на пути Бахрама, когда он возвращался с похода. Грабеж этой страны, совершенный будто бы по приказанию Хосрова и доставивший огромную добычу, является, очевидно, измышлением самого Феофилакта или его источника. Эта область принадлежала к составу Персидской Армении и никаких поводов опустошать ее персы иметь не могли. Хосров покарал в свое время армян за измену и переход под власть императора в 571 году. Но это кара касалась, по-видимому, больше всего Тарона, области, ближайшей к римской границе, население которой разбежалось в страхе перед Хосровом, когда он прошел через Армению в 579 году. Так как мы знаем, где Бахрам сражался с турками лучше, чем знал то Феофилакт, то и можем считать праздным вымыслом весь его рассказ о походе Бахрама в Сунию. Позволю себе высказать догадку об источнике этого вымысла. — Бахрам был начальником карательной экспедиции персов в Армению после измены 571 года. Быть может, в то время, т. е. 573—575 годов, он побывал в Сунии и приводил эту область на верность Хосрову. Об этом могли сохраниться рассказы, которые потом были приведены в связь с мнимым походом его за Кавказские горы против турок.

Свой рассказ о событиях Феофилакт продолжает так. — Бахрам хотел встречи с римской армией, и узнав о выступлении Романа против него, отошел в Гензак, чтобы заманить римлян в персидские области. Роман не желал продолжать похода и хотел вернуться назад; но солдаты рвались в бой с персами. Роман выслал вперед 40 разведчиков, чтобы следить за персидской армией. Разведчики были обмануты двумя персидскими лазутчиками и попали в руки Бахрама, все, кроме трех, которые дали знать Роману о несчастии своих товарищей. Подвергнув пытке разведчиков, Бахрам узнал, что силы Романа весьма слабы. Он перешел опять через реку (очевидно, Аракс) и двинулся против римлян. Роман отступил, отобрал лучших людей, оставил слабых на охране лагеря и двинулся против Бахрама с 10-тысячной армией. Две тысячи лучших воинов, составлявших передовой отряд, встретились с персами, напали на них, разбили и гнали до самого персидского лагеря. Эта удача подняла настроение войск Романа. Он решил дать сражение, и войска сошлись на Араксе. Места их расположения были разделены рекой. Вожди переговаривались между собой с противоположных берегов, и все были готовы испытать счастье боя. Битва произошла на пятый день. Обе армии были построены в трех колоннах. Вознамерившись расстроить центр боевой линии противника, Бахрам усилил свой центр за счет левого крыла. Римляне воспользовались этим, разгромили левое крыло и зашли в тыл неприятелю. В персидских рядах началась паника и всеобщее бегство. Римляне бросились преследовать и одержали блестящую победу.[1180]

Получив известие о поражении Бахрама, Ормузд пришел в страшный гнев. Он отставил его от командования и прислал ему женское платье. Гордый победитель турок не снес этой обиды и ответил ему оскорбительным письмом с надписанием: «Ормузду, дочери Хосрова». Знатного перса Сарама, который был прислан, чтобы принять командование над армией и отослать Бахрама в цепях в столицу, Бахрам предал жестокой казни, бросив его на растоптание слонам. Он отложился от царя и стал собирать войска для похода против Ормузда.

Так мотивировано восстание Бахрама. Весь рассказ о битве на берегах Аракса является вымыслом. Он сплетен из солдатских рассказов об отдельных эпизодах битвы на реке Баларате близ Гензака, в которой Бахрам потерпел поражение от римских войск под начальством Нарзеса и Иоанна Мистакона. Эта историческая битва перенесена на берега Аракса, где Роман никак не мог оказаться, если он был послан в Лазику, как утверждает Феофилакт. Как возник этот рассказ и кто его сочинил, это не поддается выяснению, равно как и то, что именно прибавил от себя витиеватый Феофилакт ради мнимой ясности и последовательности рассказа.

[1152] Greg. Epp. 3, 61.

[1153] Ib. 3, 64.

[1154] Ib. 5, 37.

[1155] Ib. 5, 39.

[1156] Ib. 5, 41.

[1157] Ib. 5, 44.

[1158] Ib. 5, 45.

[1159] Ib. 7, 4.

[1160] Ib. 7, 5.

[1161] Ib. 7, 6.

[1162] Ib. 7, 7.

[1163] Greg. Ерр. 13, 34. Quiescat felicissimis temporibus vestris universa respublica prolata sub causarum imagine praeda pacis. Cessent testamentorum insidiae, donationum gratiae violenter exactae. Redeat cunctis in rebus propriis secura possessio, ut sine timore habere se gaudeant, quae non sunt ab eis fraudibus acquisita. Так писал Григорий Фоке в мае 603 года.

[1164] Chron. de Jean de Nik., p. 526. Число детей Маврикия не соответствует действительному, но это, быть может, даже подтверждает достоверный характер заметки о враждебных толках. Младшие дети Маврикия в год его низвержения были еще младенцы, а эти осуждения ходили раньше и были записаны каким-нибудь современником, от которого и заимствовал Иоанн это сведение.

[1165] Theoph. Sim. 8, 8, 2.

[1166] Ib. 8, 11, 7—11.

[1167] Theoph. 281, 13—20.

[1168] Johan. Antioch. De ins. с. 107, p. 148; Theoph. Sim. 7. 12, 10; 8, 4, 11—5, 4; Theoph. 283, 7—12. Niceph. Call. 18, 28 — относит этот случай к празднику Рождества Христова и поминает о чуме, которая посетила город в эту осень. Свидетельство о чуме сохранил также Михаил Сириец — X, 23, р. 373—374, — но он относит ее к более раннему году.

[1169] Theoph. Sim. 8, 7, 11.

[1170] Johan. Antioch. De ins. с. 108, p. 149, 1.

[1171] Ib. р. 148, 34.

[1172] Mich. Syr. X, 25, p. 379.

[1173] Подробное изложение обстоятельств, сопровождавших восшествие Фоки на престол, дано у Феофилакта Симокатты — 8,7, 8—13; 15, 1. У Феофана — 284—290 — гораздо короче, но с некоторыми дополнениями.

[1174] Johan. Antioch. De ins. с. 108, p. 148.

[1175] Theoph. 284, 21—285, 14.

[1176] Evagr. 2, 3.

[1177] Theoph. Sim. 8, 14. — Никифор Каллист —18, 31 — представляет дальнейшую разработку этого мотива, эаставляя самого Маврикия убедиться в реальности чуда, в которое он не верил.

[1178] Ib. 8, 13.

[1179] Прокопий — b. р. 1, 15, 1 — называет население этой области Σουνῖται.

[1180] Theoph. Sim. 3,7.