История Византии. Том 2. 518-602 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«ЦАРСКИЙ СВИТОК» АГАПИТА. ИМПЕРАТРИЦА ФЕОДОРА. ДВОР И ЭТИКЕТ. ЦЕРКОВНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО. СОБЫТИЯ ПЕРВЫХ ЛЕТ ПРАВЛЕНИЯ В СИРИИ И В ПРИДУНАЙСКИХ ОБЛАСТЯХ

Со смертью Юстина началось единодержавие Юстиниана. Искушенный уже в делах государственного управления, он был преисполнен сознания величия императорского сана. Современники понимали настроение своего владыки и один из них, дьякон храма св. Софии Агапит, поднес ему изложение идеала верховной власти в форме изящно изложенных определений обязанностей государя и его высокого положения. Характер посвящения выражен в том, что 72 параграфа, на которые разделен текст, начинаются с букв, которые составляют такую фразу: Тῷ ϑειοτάτω καί εύσεβεστάτω βασελεῖ ήμών ’Ιουστινιανῷ ’Αγαπητός ό ελάχιστος διάκονος, т. е. божественнейшему и благочестивейшему царю нашему Юстиниану смиреннейший дьякон Агапит.[99] «Имея сан превыше всякой чести, о государь, — так начинает Агапит, — почитай превыше всего Бога, который тебя им удостоил, ибо Он, наподобие небесного царства, дал тебе скипетр земного владычества, чтобы ты научил людей хранить правду и удержал лай хулящих его, повинуясь сам его законам и правосудно повелевая подданными». «Уподобляясь кормчему, многоочитый разум царя бодрствует непрерывно, крепко держа руль благозакония и мощно отражая волны беззакония, чтобы корабль вселенского царства не впал в волны нечестия». «Мы, люди, научаемся первейшей и божественной науке — знать себя самих, ибо знающий сам себя познает Бога, а познавший Бога уподобляется Богу, становясь достойным Бога. Достойным Бога является тот, кто не делает ничего такого, что недостойно Бога; но, помышляя божеское, изрекая то, что помышляет, делает то, что говорит». «Выше всех красот царства украшает царя венец благочестия. Богатство уходит, слава проходит, а хвала богопроникновенной жизни живет бессмертные века и ставит ее обладателей превыше забвения». «Существом тела царь равен всем людям, а властью своего сана подобен владыке всего, Богу. На земле он не имеет высшего над собою. Поэтому он должен, как Бог, не гневаться и, как смертный, не возноситься. Если он почтен Божиим образом, то он связан и земным прахом, и это поучает его соблюдать в отношении всех равенство». «Как глаз прирожден телу, так миру — царь, данный Богом для устроения того, что идет на общую пользу. Ему надлежит печься обо всех людях, как о собственных членах, чтобы они успевали в добром и не терпели от зла».[100] В таких афоризмах, часто весьма риторичных, идет это поучение царя в его великом призвании. Умножая свои изречения по числу нужных для акростиха букв, автор развивал идею императора как наместника Бога на земле. Так был настроен и сам Юстиниан, когда заявлял в своем указе, что «Бог подчинил императору самые законы, посылая его людям как одушевленный закон».[101]

Преисполненный сознания величия императорской власти, Юстиниан встал у кормила правления и с присущим ему чувством великого поднял блеск особы императора и его ближайшего окружения. Его супруга, императрица Феодора, разделяла с ним его высокое понятие об императорском достоинстве и сумела в полной мере осуществить прерогативы своего сана августы. За предшествующее время из всех носительниц этого титула только одна Пульхерия деятельно и непосредственно участвовала в государственном управлении. Живая в ту пору идея единства империи, при географическом делении на две половины, нашла свое внешнее выражение в постановке в здании сената статуй трех носителей сана август, Гонория, Феодосия и Пульхерии.[102] Как непосредственно участвовавшая по праву в осуществлении верховной власти, Пульхерия имела свой придворный штат, которого не было у Евдокии, хотя она также пользовалась титулом августы после рождения Феодосия. Обет безбрачия, который Пульхерия принесла вступая в управление государством, она верно несла во все время правления Феодосия, и ее глубокое христианское благочестие смягчало значение столь высокого положения женщины в центре государственной жизни и вносило новую струю в обиход двора и придворной жизни. Положение, какое занимала Пульхерия, не явилось прецедентом для последующих носительниц сана августы. Иначе стало при Юстиниане. Феодора, женщина исключительных дарований и огромного честолюбия, одаренная красотой, порабощавшей людей, сумела разделить с своим царственным супругом его высокое положение. Она принимала непосредственное участие во всех вопросах текущей государственной политики и проявляла свою личную инициативу в тревожных и тяжких вопросах религиозной жизни империи.

Выросли и осложнились старые условия придворного этикета. Форма приветствия высочайшей особы на выходах и приемах, так наз. поклонение, προσκύνησις, заимствованное Диоклетианом у персов, установилось до Юстиниана в том виде, что сановники высших рангов, имевшие звание патриция, подходя к императору, целовали его в грудь с правой стороны и он отвечал на это приветствие поцелуем в голову; остальные чины, являясь на очи государя, склоняли правое колено и так приветствовали высочайшую особу. Супруга императора, даже если имела титул августы, не пользовалась правом на «поклонение». С Юстиниана этикет изменился. Все сановники, являвшиеся к императору или императрице, не исключая и патрициев, падали ниц и целовали обе ноги высочайшей особы, выражая тем свое состояние верноподданных земного владыки.[103] Жены сановников высших рангов являлись во дворец к императрице и совершали поклонение по новому способу. Среди них она избирала себе сотрудниц в разных своих личных делах.[104] Приемы у императрицы были редки, но чрезвычайно многолюдны. Ее выезды из дворца обставлялись с большой торжественностью. При посещениях церквей, монастырей и больниц императрица давала щедрые подарки и делала большие вклады из своих средств. Когда в 528 году Феодора предприняла поездку на воды в Пифии, в провинции Вифинии, ее сопровождал префект города Мина, и в ее свите было много высших чинов и патрициев, огромный штат кубикулариев и военная охрана. В общем свита доходила до четырех тысяч человек.[105]

Гнев императрицы имел роковые последствия для тех, кто навлекал его на себя. В летописях под 534 годом записано о невзгодах Приска, занимавшего пост комита экскувитов. За неуважительный отзыв об императрице он был подвергнут конфискации имущества, сослан в Кизик и заключен в тюрьму. Ему удалось бежать оттуда, но он был схвачен, пострижен в клир и проживал затем в звании дьякона в Никее.[106] Во дворце императрицы была своя особая тюрьма. В ней однажды отсидел 2 года и 8 месяцев заслуженный военачальник Буза за смелое слово во время тяжкой болезни Юстиниана о праве армии указать своего кандидата на императорский престол. Прокопий сообщает, что многие знатные лица побывали в этой тюрьме.[107]

Императрица принимала послов иностранных государств, делала им подарки, вела дипломатическую переписку от своего имени, посылая от себя подарки царственным особам.[108] Новое положение императрицы, как высочайшей особы наравне со своим супругом, было закреплено и упрочено в формуле присяги на верность, которую должны были приносить все чины, как предварительное условие назначения на должность. Они клялись «сохранить чистую совесть и верную службу» (καϑαρὀν συνειδός καί γνησίαν δουλείαν) «святейшим и благочестивейшим нашим владыкам Юстиниану и Феодоре, супруге его величества» (τῆ ὁμοζύγω τού αύτοΰ κράτους).[109]

Жизнь двора замкнулась при Юстиниане в сложный этикет, в котором многое прибавилось к старому наследию в соответствие с личными свойствами императора и императрицы. Один образованный и ученый современник, магистр двора Петр, составил целый трактат о придворных обычаях, в котором давал точное описание отдельных церемоний для руководства преемникам по должности. Константин Багрянородный в своем Обряднике Византийского двора сохранил отрывки из этого сочинения.

Назначения на высшие должности и звания происходили в торжественной обстановке царских выходов по строго выработанному церемониалу. В сохраненных Константином отрывках дано описание церемониала возведения в звание комита приемов, комита схолы, т. е. полка придворной стражи, куропалата, префекта Египта (августала), проконсула, силенциариев и других чинов. Другие назначения совершались во внутренних покоях (ἐν τῷ κουβικουλείω). О церемониях этого рода делались заранее объявления. Силенциарий во время назначения на эту высокую придворную службу получал из рук императора золотой жезл (βέργη). Если же он удостаивался чести быть избранным в число четырех, которые состояли при особе императрицы, то она на торжественном приеме повторяла передачу жезла. Получившие лично от императора дипломы на придворные звания падали ниц и лобызали стопы императора и императрицы. Зачисление в кандидаты, некогда рассадник офицеров, а теперь придворное звание, с блестящим мундиром, совершалось на кафизме ипподрома. Магистр, стоя направо от государя, подавал ему золотую цепь, держа ее на обеих руках. Получавший цепь новый кандидат падал на землю и целовал ноги императора. Кроме чинов и должностей, связанных с действительной службой, были также почетные, различавшиеся в окладе жалованья. Так, из числа референдариев два состояли при императоре, один при императрице, и только эти три получали оклад по должности; остальные были уравнены с трибунами нотариев.[110]

Самым точным образом был выработан церемониал приема послов от других держав. Прибытию посла предшествовал запрос от того двора, откуда он являлся, угодно ли будет его принять; а по приезде посол должен был предварительно повидаться с магистром двора. В сношениях с Персией, где было в обычае обмениваться щедрыми дарами, аудиенции предшествовали точный осмотр и регистрация подарков. Прием послов обставлялся с большой торжественностью. Сенат присутствовал во всем своем составе в парадных шелковых одеждах. В зале стояли кандидаты со своими пажами. Когда посол входил в зал, он повергался ниц перед императором и повторял это трижды, раньше чем предстать перед ним и облобызать его ноги. Лишь тогда начинался обмен любезностями. Император спрашивал о здоровье государя, приславшего посла, тот передавал подарки, которые принимали от свиты посла силенциарии. На этом обыкновенно кончался первый прием, и император милостиво отпускал посла отдохнуть, заявляя, что для обсуждения дел будет назначен другой день. Выражением благодарности со стороны посла заканчивался первый прием, и по команде магистра «transfer» декурион уводил кандидатов. Император поднимался с трона и удалялся во внутренние покои. Посол заходил в схолу магистра, куда являлся вскоре сам магистр и отпускал посла в отведенное ему помещение.

Жизнь двора осложнилась. Высочайшие выходы в тронный зал и ипподром имели характер великолепных и блестящих церемоний. Двор непосредственно участвовал во всенародных увеселениях, и кроме того имел свои торжества. Таковы были обеды, которые давались как по случаю пребывания послов дружественной державы, так и независимо от таких внешних поводов. Старый римский праздник Сатурналий превратился теперь в целый ряд обедов в самые короткие дни года. На них приглашались сановники, имевшие доступ ко двору, по очереди букв алфавита, с которых начинались их имена. Эти пиры требовали больших расходов. В знак траура они отменялись, и деньги шли на другое назначение. Так, по случаю тяжкого землетрясения в декабре 557 года обеды были отложены, и деньги были направлены на пособие пострадавшим от стихийного бедствия.[111]

Принимая империю в единоличное правление, Юстиниан ознаменовал это событие исповеданием веры в форме указа, обращенного ко всему населению империи. Изложив в краткой формулировке соборное учение о св. Троице, Богочеловеке и Богородице, император предавал анафеме учение Нестория, Евтихия и Апполинария, объявлял свою веру единой истинной и для всех обязательной, а всех разномыслящих — еретиками, подлежащими немедленной каре.[112] Забота о насаждении единого истинного богопочитания и вероучения была в сознании Юстиниана первою обязанностью императора перед Богом и людьми. Этому принципу он остался верен во все свое долгое царствование. Еще совместно с Юстином он издал указ о еретиках, в котором было выставлено следующее положение: «Справедливо лишать земных благ того, кто неправильно поклоняется Богу (τοῖς μή τον ϑεόν όρϑῶς προσκυνοΰσι καί τά των ανϑρωπίνων ᾀγαϑῶν έπέχεται)». В том же указе выражено твердое решение не только искоренить язычество и манихейство, но и всякую ересь вообще, а также иудейство и самаритянство. Законодатель заявлял, что он не будет довольствоваться существующими законами, но пойдет дальше в изыскании мер борьбы во славу апостольской церкви.[113] Всем еретикам был предоставлен трехмесячный срок на возвращение в лоно православной церкви, а все храмы еретических общин подлежали передаче православным. Исключение было сделано только в пользу ариан, эксакионитов, как их называли в Константинополе, ввиду соглашения с Теодорихом во время приезда папы Иоанна в 525 году, а равно и того обстоятельства, что арианство было национальным исповеданием готов, которые занимали первое место в составе федератов империи. Еретики были лишены права занимать какие бы то ни было должности на государственной службе, и, как условие приема на службу, была установлена присяга на Евангелии в присутствии трех свидетелей.[114] Все еретики, состоявшие на службе, должны быть немедленно уволены.[115] Только обязанности декурионата и служба когорталинов, имевшие характер наследственных повинностей, были доступны для еретиков.[116] Закон устранял еретиков от профессии адвоката и преподавателя.[117] Им было запрещено всякое отправление культа — собрания, совершение таинств, избрание священников.[118] Они были лишены права быть свидетелями на суде против православных, ограничены в праве наследования,[119] и, за отсутствием православных родственников, имущество еретика должно было переходить в казну.[120] — Так твердо и определенно ставил Юстиниан вопрос об обязательном для всех его подданных правоверии.

Наряду с этими мерами очищения церкви Христовой от «скверны еретических учений» Юстиниан, начиная с первого года своего единовластия, ревностно трудился над регламентацией прав и обязанностей епископов и членов клира. Вошедшие вскоре в его Кодекс указы дают точные определения о посвящении в клир и обязательном для членов клира образе жизни, а также о разного рода благотворительных учреждениях, состоявших в церковном управлении.[121] Указы, касавшиеся церкви и церковного управления, издавались императором на имя патриарха. Хотя содержание их было, по всему вероятию, предметом предварительного соглашения, но с формальной стороны дело имело такой вид, что патриарх, наравне с префектами, получал от императора личные повеления к исполнению и руководству. Начавшееся с первого года правления живое и непосредственное отношение Юстиниана к делам церковным, как в смысле установления догмы христианского верования, так и церковного благоустройства, продолжалось затем непрерывно во все течение его продолжительного царствования и было в его собственном сознании наиболее важной заботой государя.

Приняв по старой традиции консульство на ближайший год после провозглашения императором, т. е. 1 января 528 года, Юстиниан выразил свое понимание величия императорского сана такими великолепными играми и столь щедрыми подарками народу в день вступления в сан, каких не давал доселе ни один из его предшественников на троне.[122] Разделяя с населением своей столицы пристрастие к играм, Юстиниан проявил свой широкий вкус и любовь к роскоши новыми сооружениями на ипподроме. Он перестроил и богато украсил императорскую кафизму и портики, из которых смотрели на игры члены синклита.[123] Свои заботы о благоустройстве столицы он проявил в сооружении огромной цистерны в здании, носившем имя Базилика Илла, и провел в нее воду из старого водопровода, сооруженного некогда Адрианом, который был заново отстроен и расширен.[124] Тогда же были открыты для общественного пользования бани Дагистея, отстройка которых начата была еще при Анастасии. В заморской части города, отделенной Золотым Рогом, Сиках, он построил стены и соорудил театр. В ознаменовании этих своих щедрот он переименовал Сики в Юстинианополь, хотя впрочем это новое имя не вошло в живой оборот речи и осталось лишь воспоминанием, занесенным хронистом в свою летопись.[125]

Год второго консульства Юстиниана отмечен тяжким землетрясением в Сирии. Антиохия, только что начавшая оправляться после ужасного землетрясения 526 года, пострадала вновь от того же бедствия (29 ноября 529 г.). По свидетельству местного летописца, в этот раз погибло 5 тысяч человек. Землетрясение охватило значительный район, и от него пострадали города Селевкия и Лаодикея, где погибших было еще больше, 7 тысяч человек, по преимуществу иудеев, составлявших издавна значительную часть городского населения на Востоке. По старому обычаю, который так часто применялся при императоре Анастасии, Юстиниан освободил население пострадавших городов от прямых податей на три года и отпустил 200 фунтов золота на отстройку общественных зданий. Юстиниан и Феодора приняли также и личное участие в расходах на восстановление Антиохии, которая получила теперь новое имя Теополь, Божий град. Свое внимание к пострадавшим городам Востока Юстиниан выразил также и тем, что предоставил сан иллюстриев знатнейшим гражданам (τοῖς κτήτορσιν).[126]

В следующем, 529 году, религиозная нетерпимость Юстиниана вызвала тяжкие последствия в Палестине. Угроза искоренения, которую возвестил Юстиниан иудеям, не могла быть приведена в исполнение; но она возымела свое действие относительно такой сравнительно немногочисленной и местной по своему характеру иудейской секты, какой были самаритяне в Палестине. Ограничение в правах, как личных, так и имущественных, которому подверглись самаритяне, вызвало наружное присоединение к христианству очень многих членов секты преимущественно из городских жителей. Но сельское население оказалось более стойким, чем их единоверцы-горожане. В мае 529 года началось восстание, центром которого был город Неаполь.[127] Восставшие истребляли огнем и мечом христианские селения, захватили самый город и провозгласили своим царем известного в стране разбойника, Юлиана, сына Савара (или Саварона). Юлиан облачился в царское одеяние и диадему и дал в городе ристания под своим председательством. Один наездник-христианин, по имени Никита, был казнен, вместо награды, которую заслужил своей победой. В городе были разрушены все пять церквей, епископ Саммонá был убит, несколько схваченных священников были изрезаны на куски и сожжены вместе с мощами, какие были в городе. Восстание охватило всю страну и по всем дорогам шел жестокий разбой и грабеж. Самаритяне отправили посольство к царю Каваду, звали его на помощь и сообщали об огромных богатствах, которые находились в Иерусалиме. Против Юлиана выступили войска под начальством Феодора, дукса Палестины,[128] и Иоанна, с ними были также и арабы со своими филархами. В кровопролитном сражении самаритяне потерпели поражение, пал их царь Юлиан, и голова его с диадемой была отослана в столицу, как трофей победы. Число погибших самаритян исчисляли в 20 тысяч человек и столько же было продано на рабских рынках в Персии филархами арабов. Феодор был смещен за то, что не сумел потушить восстание в начале и дал ему разгореться. На его место был назначен антиохиец Ириней, который с помощью арабов продолжал кровавую расправу с самаритянами. Войска окружали их в горах, избивали начальников и всякими мерами насилия принуждали остальных принимать христианство. Император отдал приказ разрушать все синагоги самаритян в стране и воспретил под страхом смертной казни восстанавливать их. Благосостояние страны было надолго подорвано как самим бунтом, так и кровавыми репрессиями, последовавшими за ним.[129]

После подавления восстания христиане совершали всякого рода насилия над самаритянами. Так, в городе Скифополе погиб ужасной смертью один именитый гражданин, по имени Сильван. Он вернулся в город без специального разрешения от императора; христиане схватили его и сожгли на площади.[130] Сын Сильвана Арсений принадлежал к составу столичного сената и пользовался расположением императрицы Феодоры.[131] Иерусалимский патриарх опасался последствий этого злого дела и в то же время считал нужным возбудить ходатайство о податных льготах для христианского населения Палестины, пострадавшего от восстания самаритян. Он обратился с просьбой к знаменитому представителю палестинского монашества Савве отправиться в Константинополь и походатайствовать за христиан. Хотя Савве шел тогда уже 92-й год, но он принял это поручение и отправился в столицу в апреле 530 года. О пребывании Саввы в столице дает самый точный отчет его биограф, Кирилл Скифопольский. Он приписывает воздействию Саввы все строгие меры против самаритян.[132] После первого приема у императора Савва посетил императрицу. Она приняла его ласково и просила его молитв о том, чтобы Бог дал ей сына. Но Савва сказал ей в ответ: «Бог славы да сохранит ваше царство в благочестии и победе», и этим отверг ее просьбу. Старый монах был осведомлен о монофизитских убеждениях Феодоры. Савва просил не только об освобождении от податей населения Палестины, а также о сооружении в Иерусалиме больницы для странников, отстройке новой церкви, заложенной еще патриархом Илией, и возведении новой крепости для защиты созданных им монастырей. Император удовлетворил личные ходатайства Саввы, и в течение 12 лет созидался новый великолепный храм во имя Богородицы. Во время пребывания Саввы в столице к нему явился Арсений с несколькими соплеменниками и принял от него крещение.[133]

В тот самый год, когда восстали на защиту своей религиозной свободы самаритяне, было возбуждено в столице обвинение многих лиц из высшей служебной знати в принадлежности к язычеству. Между ними были квестор Фома, патриций Фока, бывший префект Асклепиодот, бывший референдарий Македоний и многие другие. Все обвиняемые были подвергнуты конфискации имущества и, по-видимому, покончили сами с собою.[134] Тогда же было обращено внимание на духовный центр язычества, каким являлся афинский университет.[135] Объявив в своем указе запрет всем исповедующим «безумие язычества» обучать кого-либо каким-нибудь наукам, Юстиниан закрыл эту старую школу высших знаний. Умолкла эллинская мудрость, конфисковано было накопившееся в течение долгих веков имущество, и последние представители кафедр в числе семи человек решили искать себе места деятельности на чужбине. То были люди, происходившие из восточных областей империи: Далмаций — из Сирии, Евнапий — из Фригии, Присциан — из Лидии, Гермия и Диоген — из Финикии, Исидор — из Газы. Решение афинских профессоров искать почвы для своей деятельности в Персии было вызвано тем, что царевич Хосров имел репутацию глубокого знатока Платона. Хосров не оправдал надежд философов, и вскоре они пожелали вернуться на родину. В текст мирного договора между империей и Персией в 532 году была включена статья о разрешении философам вернуться в империю.[136] С язычеством Юстиниану пришлось ведаться и после 529 года.

Год консульства Юстиниана отмечен в придунайских областях нашествием гуннов, которые перешли через Дунай в большой массе под предводительством двух ханов. Состоявший тогда магистром армии во Фракии Бадуарий выступил против них вместе с начальником гарнизонов Скифии, Юстином. Но битва была неудачна, и Юстин пал в бою. На помощь военным силам Фракии явился со своими войсками магистр армии Иллирика, гунн Акум, недавно принявший крещение и имевший своим восприемником императора. С ним соединился дукс Мезии Констанциол и Годила, вероятно, тот самый кампидуктор, который возлагал шейную цепь на голову Юстина. Совокупными усилиями им удалось разбить гуннов, и в этой битве нашли смерть оба хана. Награбленная гуннами добыча была отнята. Римские вожди считали дело оконченным и в полной беспечности возвращались на свои стоянки. Их подстерегла другая орда гуннов и напала на них врасплох. Во время бегства все три вождя были изловлены на аркан. Годила перерезал веревку и ушел; Констанциол и Акум попали в плен. Первого гунны выдали за 10 тысяч солидов, а Акума увели на родину как изменника.[137] Слабость охраны дунайской границы побудила Юстиниана деятельно приняться за отстройку и усиление старых крепостей, служивших убежищем населению во время нашествий. На следующий год явился в придунайские местности бывший враг империи, Мунд,[138] создавший некогда в запустевших землях северного Иллирика разбойничье царство, которое Теодорих принял под свою охрану. По смерти Теодориха Мунд вступил в сношения с византийским двором, был принят на службу и назначен магистром армии в Иллирике.[139] Большой опыт в военном деле и личная храбрость Мунда сказались в смелых выступлениях против вторгавшихся в пределы империи гуннов и славян, которые совершали в те области свои грабительские набеги и, не встречая отпора, безлюдили окраинные местности.

С самого начала своего правления Юстиниан проявил заботу о поднятии благосостояния своей родины, провинции Дардании, в пределах которой лежал город Бедериана. Старое незначительное укрепление, в округе которого находилась деревня, где он родился, было превращено в цветущий город. Он украсил его общественными зданиями, дал ему имя Первой Юстинианы и хотел сделать его административным и церковным центром северного диоцеза Иллирика. Он отстроил также стены другой старой крепости в тех местах, носившей имя Ульпианы, и переименовал ее во Вторую Юстиниану. Тогда же удостоились внимания императора и другие города Дардании и Дакии.[140] Так как префектура Иллирик входила в церковную юрисдикцию римского папы, то в течение долгих лет шли сношения с римским престолом о соизволении папы на изменение старых церковно-административных отношений в тех областях, и желание Юстиниана сделать кафедру епископа Юстинианы митрополией для соседних провинций встречало возражения и противодействие. Не уладив окончательно дела с папой, Юстиниан издал в 535 году эдикт, которым предоставлял права митрополита епископу Первой Юстинианы.[141] В круг его церковной власти были отведены провинции: Вторая Македония, Дардания, Превалитана, обе Дакии, Средиземная и Прибрежная, Первая Мезия и Вторая Паннония — с частным обозначением: quae in Bacensi est civitate. Так как этим распоряжением умалялась территория митрополии Фессалоникийской, то римский престол долго не давал согласия, и только уже в 538 году папа Вигилий утвердил, в угоду тщеславному желанию императора возвеличить свою родину, его распоряжение 535 года, и епископ Первой Юстинианы стал митрополитом по праву. Провинция Вторая Паннония, давно уже вышедшая из-под власти императора, помянута в указе как входящая в состав империи. Под civitas Bacensis следует признать старый город Бассиану, округ которого лежал между Сингидоном и Сирмием.[142] Восстановление власти над этим уголком старой провинции было, очевидно, результатом военных предприятий храброго Мунда. В том же указе император с гордостью отмечает восстановление своей власти на левом берегу Дуная в двух пунктах: Репидава и Литтерата.[143] По всей вероятности, сообщенные Прокопием в сочинении «О постройках» без указания хронологии заботы Юстиниана об укреплении дунайской границы относятся к тому времени, когда Мунд действовал в Иллирике, а во Фракии был магистром армии храбрый и предприимчивый Хильбудий. Совместными усилиями они отражали напор варваров с севера и закладкой новых укреплений и отстройкой старых старались обеспечить давно оскудевшее земледельческое население в придунайских областях.

ЗАБОТЫ ОБ УСИЛЕНИИ ВОСТОЧНОЙ ГРАНИЦЫ В АРМЕНИИ И СИРИИ. СНОШЕНИЯ С АРАБАМИ. ВОЙНА С ПЕРСИЕЙ. СМЕРТЬ КАВАДА И ВСТУПЛЕНИЕ НА ЦАРСТВО ХОСРОВА. ВЕЧНЫЙ МИР

Военные тревоги на персидской границе, начавшиеся еще при жизни Юстина, вызвали с самого начала правления Юстиниана ряд мер, направленных к усилению средств обороны. В северных областях восточной границы была проведена реформа организации военного управления. Доселе все военные силы на восточной границе находились в ведении одного магистра армии. В самой северной области, называвшейся некогда Великой Арменией, власть императора была представлена военным сановником с титулом комита, который не имел под своей командой полков имперской армии и довольствовался местными военными силами для охраны страны и крепости Феодосиополя (Эрзерум). Лежавшая к юго-западу от Великой Армении армянская территория, ранее вошедшая в пределы империи, была разделена на две провинции: Армения Первая с административным центром в Севастии и Армения Вторая — в Мелитене. Приморская область, с городами Трапезунтом и Неокесарией, составляла провинцию, носившую название Понт Полемона. Армянские земли по верхнему течению Тигра и левых его притоков делились на пять сатрапий, которые имели свое национальное управление. Всю эту обширную территорию Юстиниан выделил в отношении военного управления в новый округ и предоставил его в заведование особому магистру армии. Первым носителем нового звания был знатный армянин Ситта, состоявший в числе оруженосцев Юстиниана, когда он занимал пост придворного магистра армии.[144] В последний год жизни Юстина Ситта действовал на границах персидской Армении вместе с Велизарием. Юстиниан вызвал его в Константинополь, приблизил к трону браком с сестрой императрицы Феодоры, Комитό,[145] и предоставил ему новый пост. Его официальный титул был — vir illustris magister militum per Armeniam et Pontum Polemoniacum et gentes. Указ о назначении Ситты на эту должность вошел в Кодекс (1, 29 5). В его тексте определена территория нового округа и даны общие указания касательно полков имперской армии, переведенных под начальство нового магистра из числа состоявших под начальством магистра армии Востока и обоих придворных (praesentales)[146]. Малала сохранил точное указание на то, что из армии Востока было переведено четыре полка. Ему же мы обязаны свидетельством о том, что с разрешения императора Ситта организовал свой штаб (scrinium) из местных людей ввиду удобства сношений с населением, из которого комплектовались местные военные части.[147] Ситта принялся за усиление существовавших крепостей и возведение новых. Ближайшим к границе важным стратегическим пунктом был город Мартирополь, отстоявший в 240 стадиях (около 50 верст) от Амиды, к северо-востоку от нее. Он был расположен на притоке реки Нимфия, впадающей в Тигр.[148] Стены города были утолщены втрое и надстроены в высоту до 40 футов.[149] Гарнизон его составил один полк из восточной армии. В городе было отстроено много новых общественных зданий и, в ознаменование забот императора, ему было дано новое имя Юстинианополь, которое, однако, не вытеснило старого. Тогда и в ближайшее затем время было отстроено много укреплений в разных местах, и одна из новых крепостей, Анасарф, получила имя Феодориады в честь императрицы.[150]

Предприимчивый и деятельный Ситта не только упрочил власть императора на армянской территории, но распространил ее на горную область по течению реки Чороха, заселенную племенем цаннов. Некогда, в пору расцвета римского могущества, цанны платили дань императору. Когда при имп. Адриане они вышли из повиновения и стали производить грабительские набеги на соседние области, Арриан, объезжавший, по поручению императора, восточное побережье Черного моря, вставил в свой отчет гордое слово: «если цанны (Σάννοι) не покорятся, то они будут истреблены».[151] Впоследствии цанны поставляли свои контингенты в римскую армию, и их отряды с национальным именем помянуты в Списке чинов империи от времени Феодосия Младшего.[152] Ко времени Юстиниана они не признавали над собой ничьей власти, получали денежные дары как от империи, так и персидской державы в обеспечение спокойствия соседних областей, но, поддаваясь своим разбойничьим инстинктам, нередко выходили из своих горных трущоб на грабеж соседей.[153] Ситта сумел смирить этот дикий народ, и цанны признали обязательство ставить свои ополчения под знамена императора. Через горные дебри прошли дороги, в восьми важных стратегических пунктах возникли укрепления, занятые гарнизонами имперских войск, воздвигались церкви, шла проповедь христианства,[154] и в своем эдикте 535 года Юстиниан гордо свидетельствовал о подчинении новой области римской державе.[155]

Одновременно с заботами об усилении римской власти в пограничных с персидскими владениями областях на севере, Юстиниан не упускал из вида интересов империи в сирийских пустынях. В первый год его правления вновь назначенный комит Востока, знатный армянин Патрикий, получил приказание отстроить стены старого города Пальмиры, поставить там гарнизон и организовать на этой окраине службу пограничных солдат из местного населения.[156] Город был заново отстроен и в достаточном количестве снабжен водой. Поставленный там гарнизон имел своей главной заботой следить за движениями персидских арабов, находившихся под властью смелого и предприимчивого царя Аламундара.[157] Разделенные между Персией и империей арабы были в постоянной взаимной вражде. Еще с 502 года филарх Арефа состоял в союзе с империей, и это до известной степени обеспечивало границы империи от нашествий. В 528 году вследствие ссоры с дуксом Палестины Диомидом, он откочевал с небольшой частью своих сил далеко на восток. Враждовавший с ним Аламундар напал на него и убил. Дуксы Евфратизии и Финикии, по приказанию императора, соединили свои силы и вместе с другими филархами арабов направились против Аламундара. Опасаясь встречи с многочисленным неприятелем, Аламундар бежал далеко на юг в пустыню. Вожди вторглись в его стоянки, захватили его ставки, забрали стада и с большой добычей воротились назад.[158] В марте следующего года Аламундар сделал набег в Сирию и, грабя и разоряя все на своем пути, дошел до области города Антиохии. Раньше чем вожди успели собрать силы для отражения, Аламундар ушел с добычей и множеством пленных.[159] Целый год томились пленники в ставках Аламундара. Заподозрив некоторых из них в злых умыслах, он предал их смертной казни в устрашение другим. Желая получить выкуп за остальных, он разрешил им послать доверенных лиц в Антиохию с просьбой о помощи к патриарху Евфрему, назначив 60-тидневный срок для возвращения. Патриарх прочел в церкви воззвание пленных и объявил денежный сбор во всех церквах города. Для той же цели собралась всенародная сходка. Деньги были собраны в нужном количестве, и пленники получили свободу.[160]

В заботах об обеспечении мира на сирийской границе Юстиниан после смерти Арефы положил начало новым отношениям к филархам подвижного и тревожного арабского племени. Персидские арабы были объединены под царской властью. Юстиниан воспользовался этим примером и предоставил одному из филархов, Арефе, сыну Габалы, царскую власть над соплеменниками в пределах Сирии, признал за ним титул царя и ввел его в состав имперской знати, дав ему сан патриция.[161] Христианство, являвшееся могучим фактором политического и культурного воздействия на варварские народы, давно уже проникло в среду арабов. Аламундар оставался язычником, несмотря на попытки воздействовать на него в этом отношении еще при Анастасии.[162] Арефа, как и его соплеменники, исповедовал христианство и впоследствии принимал непосредственное участие в примирении раздоров, возникших в недрах монофизитской церкви, к которой он принадлежал.[163] Свою службу императору он нес до самой своей смерти (569 год). Как союзник на войне, он был, по свидетельству Прокопия, не всегда надежен и не мог соперничать с Аламувдаром в смелости и удаче наездов на противника.

К востоку от северной оконечности Черного моря, за широкими и труднопроходимыми пустынями, лежала плодородная область, носившая название страны Пальм (Φοινίκων). Юстиниан вступил в сношения с обитавшими там арабами, и филарх Абукариб отдал свой недоступный оазис под власть императора, за что и был вознагражден званием филарха всех палестинских арабов.[164] К югу от страны Пальм, на полуострове, который в настоящее время носит имя Аравии, на плоскогорий Неджд, жили два арабских племени, Кинда и Мааб. Сношения с ними начались при Анастасии, когда к ним был послан с дипломатическим поручением дед Нонна. Юстиниан посылал к ним отца Нонна, Авраама. Маабиты находились в зависимых отношениях к химьяритам. Филарх маабитов Кайс, сын Арефы, убил родственника Эсимфея, царя химьяритов, и бежал в безводную пустыню. Юстиниан принял в его судьбе участие и помог вернуться на царство. В 530 году было снаряжено посольство к химьяритам. Его исправлял Юлиан, брат Руфина. Путь его лежал через Александрию по Нилу до пределов Египта, оттуда в приморский город Аду лис, от которого химьяритский берег отстоял на пять дней плавания. Посол был принят с почетом и Кайс был возвращен на царство.[165] Впоследствии Юстиниан имел с ним сношения и вызывал его в Константинополь. Посольство 530 года имело и другие, более реальные интересы. Оно было направлено не только к химьяритам, но и в Аксум. Малала сохранил точное описание приема императорского посла царем Аксума.[166] Торговля китайским шелком шла в ту пору через Персию, и война с персами расстраивала этот оборот. В Византии не имели ясного представления о торговых путях, по которым шли в Персию караваны с шелком, и самое производство шелка связывали с Индией. Император просил царя Аксума и химьяритов захватить караванные пути и направить торговлю шелком в Александрию. Этого они не могли сделать, и Прокопий, имевший также смутные понятия об Индии, возлагал вину на их нерадение.

Захватывая в свой политический кругозор всю территорию арабского племени, Юстиниан воспользовался обращением к нему Аламундара в 531 году, чтобы завязать с ним дружественные сношения, которые скреплялись денежными дарами и вызывали впоследствии нарекания со стороны Хосрова.[167]

Военные действия на восточной границе имели такой же неопределенный и нерешительный характер, как и во время Анастасия. Дело сводилось к вторжениям небольшими силами на территорию противника. В 528 году персы вторглись в римскую Армению под начальством Мермероиса. В его войске было много гуннов-сабиров. Ситта был хорошо осведомлен о месте расположения отдельных частей вторгшейся армии и напал врасплох на лагерь гуннов. Гунны бежали, и лагерь их достался на разграбление победителю. Мермероис стянул свои силы и подошел к городу Сатале, к западу от Феодосиополя. Здесь произошла битва, в которой победа досталась Ситте, и персы отступили.

Вскоре после того недавние победители Велизария и Ситты, Нарзес и Аратий, перешли в подданство императора. Посредником в этом деле был чиновник финансового ведомства Нарзес, который обменялся с ними клятвой верности и выдал им щедрое вознаграждение. В пограничных местностях к северу от Феодосиополя, поблизости от земли цаннов, были золотые россыпи, для охраны которых было сооружено укрепление Фарангий. Разрабатывавший эти россыпи от имени царя Кавада, некто Симеон, сдал крепость Ситте, удержав золото в свою пользу.[168] Младший брат Нарзеса и Аратия, Исаак, узнав о переходе братьев на службу императору, последовал их примеру и сдал Ситте укрепление Болон, находившееся также невдалеке от Феодосиополя. Впоследствии все три брата верно служили императору в его войсках на западе.

Весной того же года Велизарий, командовавший в Даре, получил приказание воздвигнуть новое укрепление в местности к северу от этой крепости по дороге к Нисибину.[169] Еще во время Юстина, когда Тимострат был дуксом Дары, сделана была попытка укрепить это место, но она не удалась.[170] Чтобы обеспечить возможность работ по сооружению крепости, сюда были стянуты войска. Велизарий выступил из Дары, с Ливана пришли вожди Куца[171] и Буза, из Финикии дукс Проклиан, а кроме них были комит Василий, Сабиниан с исаврами и филарх Тафар со своими арабами. Под охраной этой силы воздвигалось укрепление. Чтобы помешать римлянам докончить их дело, персы выступили под начальством Пероза из Нисибина, нарыли рвов и ям и, напав на римские войска, заманили их на приготовленное место, где и нанесли им тяжкое поражение. Велизарий бежал с конницей в Дару. Особенно сильно пострадала пехота. Проклиан пал в битве, Тафар получил смертельную рану, от которой вскоре умер, Василий, Сабиниан и раненый Куца попали в плен. Персы разрушили начатые сооружения и сравняли их с землей.[172]

Получив известие об этой неудаче, Юстиниан немедленно отправил доверенных людей для охраны городов Амиды, Эдессы, Константины, Сергиополя, Берои и выслал затем под командой Помпея, родственника имп. Анастасия, большие подкрепления из гуннов, исавров, фракийцев[173] и иллирийцев. В столице боялись, что персы предпримут нашествие в Месопотамию, но военных действий не было больше в то лето, чему содействовали рано наступившие холода.[174]

[99] Применение слова ϑεῖος — божественный — к особе императора является традицией старого времени. Слово это есть перевод латинского sacer, которое придавалось, как постоянный эпитет, ко всему, что относилось к особе императора: sacrum Palatium, sacra constitutio, sacra vestís и т. д.

[100] Agapeti Expositio cap. admon. (P. G. 86, 1), 1, 2, 3, 15, 21.

[101] Novella 105, 4: imperatoris fortuna, cui et ipsas deus leges subiecit, legem animatam eum mittens hominibus.

[102] См. том 1.

[103] Procop. h. а. 15, 11—18; 30, 21—34.

[104] О приемах императрицы и выходах см. Procop. h. а. 14, 13—16.

[105] Malala, 491; Theoph. 186, 8—13.

[106] Malala, de ins., с. 45. Несколько иначе Theoph. 186, 16—18. Procop. h. а. с. 16, 6—10.

[107] Procop. h. а. 4, 8. Кроме указанного места Тайной истории, см. 3, 9; 3, 21—30.

[108] Кассиодор сохранил упоминание о письме Феодоры к царице Годеливе, Var. 10, 20.

[109] Novella VIII, p. 90 Sch.

[110] Constant. Porphyr. De cer. 1, 84—90, p. 386—410.

[111] Theoph, 232, 5.

[112] Cod. Just. 1,1,5 (ссылка на этот указ в 533 году — ib. 1, 1, 6, 3).

[113] Cod. Just. 1, 3, 42. Quoniara omnera curam gerimus sacrosanctarura ecclesiarum, quibus et nostrum imperium sustineri et communes res clementissimi Dei gratia muniri confisi sumus. (528 r.) Cp. 1, 3, 41.

[114] Cod. Just. 1. 5, 12, 5.

[115] Ib. 1, 4.

[116] Ib. 1, 5, 12, 9 (527 г.).

[117] Ib. 1, 5, 12, 6. Ib. 1, 5, 14; 20.

[118] Ib. 1, 5, 18, 4.

[119] Ib. 1, 5, 21.

[120] Ib. 1, 5, 18, 9.

[121] Ib. 1, 3, 42 (527 г.) 55; 1, 4, 20—34.

[122] Theoph. 174, 16—18.

[123] Сот. Marc. s. a. 528.

[124] Эта цистерна является и ныне одной из достопримечательностей Константинополя и носит имя Бин-быр-дирек.

[125] Malala, 430; 435.

[126] Malala, 442—443. Тут есть неясность: сначала Малала говорит об отпуске двух кентинариев золота городу Лаодикее, а затем о 200 фунтах на все три города вместе.

[127] В отрывках Малалы (De ins. 44) поводом к восстанию является следующее обстоятельство. — По всему Востоку был обычай, что христианская молодежь после церковной службы в субботу, выходя с Евангелием из храма, направлялась к синагогам самаритян и бросала камни в их дома. Эта грубая забава обыкновенно обходилась мирно. Весной 529 года случилось так, что самаритяне дали отпор: бросились с ножами на обидчиков, убили многих и в пылу преследования искали спасавшихся в храме св. Василия, причем предавали смерти и тех, кто прятался под св. престолом. — Называя храм, автор, очевидно, разумеет определенный город. Но была ли то Кесария Палестинская, или Неаполь (оба города названы в начале текста), остается неясным.

[128] Exc. de ins. с. 44 — Феодот Μάγαλας.

[129] Malala, De ins., с. 44; Chronogr., 445—447; Procop. h. a., c. 11; De aed. 5, 7; Житие св. Саввы, гл. 70—72; Zacharias, 9, 8, p. 176—179.

[130] Житие св. Саввы, гл. 70. — По словам автора, Савва предсказал эту участь Сильвану.

[131] Прокопий, h. а., 27, 6, — видит причину расположения Феодоры к Арсению в его большом богатстве.

[132] Впоследствии, в указе от 551 года, Novella 129, Юстиниан облегчил положение самаритян; но позднее, в 569 г., самаритяне были вновь ограничены в правах Юстином. Nov. 144.

[133] Житие св. Саввы, гл. 71.

[134] Malala, 449; Theoph. 180, 11—2.

[135] См. том 1.

[136] Malala, 451, 16—18; Agath. 2, 31.

[137] Malala, 437—438.

[138] Называю Мундом то самое лицо, которому в первом томе давал имя Мундон. Mundo — его называет комит Марцеллин в своей хронике, во всех же греческих источниках он зовется Μοῦνδος. Так как Марцеллин мог иметь с ним и личное знакомство, то это побудило меня принять сначала его форму имени этого человека.

[139] Malala, 451 — возвращение Мунда дано с точной хронологией: консульство Декия, т. е. 529 год.

[140] Proco p. aed. 4, 1, р. 267—268.

[141] Novella XI.

[142] В географическом обзоре империи, принадлежащем времени Юстиниана, Synecdemus Иерокла, числится провинция Паннония с обозначением, что ее правитель носит титул презида (ήγεμών) и имеет два города: Сирмий и Бассиану — изд. Burckhardt’a vv. 651,7—9. — Но Сирмий не принадлежал империи при Юстиниане.

[143] Прокопий помещает Литтерату (Ледерата) на север от крепости Новы.

[144] Ситтой называет его Прокопий, Tzitta — комит Марцеллин, Малала и Новелла XXII, в указе Кодекса он назван Zeta.

[145] Malala, 427. Венчание произошло в церкви Антиоха близ ипподрома.

[146] Юстиниан счел нужным отметить, что он не ослабил других армий, так как были сформированы новые полки.

[147] Malala, 429, 16—430, 8.

[148] Сирийцы называли эту реку Каллат, ныне она зовется Батман-су.

[149] Procop. b. р. 1, 12, 6; aed. 3, 2.

[150] Malala. 444.

[151] Arriani Periplus § 15.

[152] Notitia diga., Oriens, 8, 49; 31, 62, b. p. 1, 15, 18—25; b. g, 4, 13.

[153] Procop. b. р. 1, 15, 18—25; b. g. 4, 13.

[154] Id. aed. 3, 6.

[155] Novella I (от 1 января 535 г.), praef. — Tzani nunc primura sub Romanorum facti república inter subiectos habeantur. В августе того же года, Nov. XXVIII, praef. — Deinde Tzannorura succedit provincia, nunc primum a nobis Romanis acquisita et civitates et ipsa alias quidem modo factas suscipiens, alias autem quantum fuerit faciendas susceptura. — Неведение императора о прошлых судьбах цаннов разделял и Прокопий. Агафий был лучше осведомлен об этом (4, 13).

[156] Malala, 433—434 — с точным указанием, что это случилось в октябре 527 года.

[157] Procop. aed. 2, 11.

[158] Malala, 435. — Неясность географических представлений о Дальнем Востоке сказывается в том, что Малала заставляет Арефу бежать в Индию. Столь же неясны представления об Индии и у Прокопия.

[159] Theoph. 178.

[160] Malala, 460—461.

[161] Procop. b. p. 1, 17, 47.

[162] Theod. lect. 2, 35.

[163] О христианстве у арабов см. Acta sane. Oct. X, 669 и сл. Duchesne, Miss, chrét. Mél. d. Arch. 1896, 112—122.

[164] Procop. b. р. 1, 19, 8—13.

[165] Ib. 1, 20, 9—11.

[166] Malala, 457—459.

[167] Procop. b. p. 2, 1, 12.

[168] Прокопий помещает Фарангий в верховьях реки Боаса — b. р. 2, 29, 14—16. Эту реку необходимо, по данным Прокопия, отождествить с Чорохом. Но сам Прокопий видел в ней верхнее течение реки Фазида, т. е. Риона. Это смешение ведет ко многим неясностям в его изложении о событиях в Колхиде.

[169] Procop. b. р. 1, 13, 2 — ἐν χωρίω Μάρδαυος, Zacharias, 9, 2, p. 169 — in der Wiiste Tannunrin.

[170] О неудаче прежнего времени сообщает Захария.

[171] По свидетельству Прокопия, то был сын Виталиана.

[172] Malala, 441—442; Procop. b. р. 1, 13; Zacharias, 9, 2.

[173] Фракийцами Прокопий называет готов по месту их жительства в империи.

[174] Malala, 442.