История Византии. Том 2. 518-602 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несколько раньше этой доброй вести император Юстин, как глава христианского мира, принял живое участие в судьбе христиан, потерпевших жестокое гонение за веру в далекой стране, лежавшей вне пределов его власти, в земле химьяритов. На свет истории этот народ вывели торговые сношения Египта с Индией. Имя химьяритов носило население юго-западной приморской части нынешнего полуострова Аравии. Эта область выделилась из царства сабеев, плативших некогда дань Ассирии. Занимая весь край полуострова до Музы (н. Моха) и Аданы (н. Аден), химьяриты вели торговые сношения с побережьем Африки до Занзибара, а также и с Индией, откуда приходили корабли в Адану. Центром их царства был город Сафар (н. Джафар).[45] Уже Август помышлял об установлении зависимости южной Аравии от империи, в целях обеспечения торговых сношений с дальним востоком. С начала христианской эры здесь была пропаганда иудейской религии, вытеснявшей первобытный политеизм, носивший имя сабеизма; с течением времени иудейство стало здесь господствующей религией. Рано начало проникать сюда и христианство из страны Аксум на африканском материке (Абиссиния). Епископ, назначенный в Аксум, имел поручение от императора добиться у химьяритов свободы христианского исповедания как для прибывавших в эту землю купцов, так и для туземцев, принимавших христианство. Туземная династия придерживалась иудейства, но в Сафаре возник христианский храм. При Анастасии христианская община настолько упрочилась у химьяритов, что к ним был назначен епископ, по имени Сильван. Он имел свою кафедру в другом важном городе стране, Негране, лежавшем к северу от Сафара.

В 523 году царь, по имени Зу-навас,[46] вознамерился истребить христиан в городе Негране. Будучи сам ревностным исповедником иудейского закона, он находил повод к гонению христиан в преследованиях, которым подвергались иудеи в империи. Он перебил римских купцов, которые ходили в Индию через страну химьяритов, и со страшной яростью обрушился на своих соплеменников, исповедовавших христианство. Самым видным из множества погибших в это время христиан был Арефа.[47] Зу-навас дозволял себе всякий обман и коварство в отношении христиан и проявлял дикую жестокость. Когда в Константинополе было получено известие об этих зверствах, император отправил посла к Аламундару, царю арабов, подвластных персам, с целью достигнуть его содействия к прекращению преследований. Императорского посла сопровождал к Аламундару Симеон, епископ персидского города Бег-Аршама.[48] Свое путешествие и добытые им сведения о деяниях Зу-наваса он изложил в послании, обращенном к архимандриту монастыря в городе Габале, Симеону.[49] Захария Ритор сохранил этот драгоценный и оригинальный документ.[50]

Одновременно с посольством к Аламундару Юстин отправил посла к александрийскому патриарху, чтобы тот озаботился доставить его письмо к царю аксумитов. Просьбы и угрозы Юстина возымели свое действие, и царь Эла-Ашбех,[51] собрав большие силы, переправился на противоположный берег и после упорной борьбы взял в плен и казнил врага христиан Зу-наваса. На место убитого он поставил царем христианина, по имени Эсимфей, обязав его платить дань аксумитам. Рабы, а также и многие солдаты аксумского войска, пленившись богатством края, не вернулись на родину и остались жить в земле химьяритов. Вскоре эти люди возмутились против царя Эсимфея, заточили его в крепость и поставили царем некоего Авраама, также христианина, который был рабом одного римского купца, жившего в приморском городе Адулисе в земле аксумитов. Царь Аксума послал против Авраама три тысячи воинов, но войско изменило и осталось жить у химьяритов. Новый поход, предпринятый из Аксума, окончился поражением, и Авраам остался царем, а при преемнике своего врага вступил в даннические отношения к Аксуму. Впоследствии Юстиниан имел сношения с Авраамом по вопросу о торговле шелком. — Так рассказывает Прокопий о внешней стороне отношений. Его не интересовал вопрос о мучениках, потерпевших от Зу-наваса; точно так же и Малала лишь кратко помянул об этой стороне дела, не назвав даже имени Арефы, которое сохранили агиографические источники.[52]

ОТНОШЕНИЯ ИМПЕРИИ К ПЕРСИДСКОЙ ДЕРЖАВЕ. КОЛХИДА И БОСПОР

Война, которую вел царь Кавад с императором Анастасием в 505— 507 годах, не была закончена установлением прочного мира. Военные действия прекратились, но персы считали незаконным самое существование крепости Дары, воздвигнутой Анастасием в пограничной полосе. В договоре, заключенном Феодосием Младшим с царем Бахрамом V, обе державы обязывались не возводить новых укреплений поблизости от границы, а за охрану кавказских проходов империя должна была платить персам по пяти кентенариев золота в год. Внутренние смуты и тяжкие войны с ефталитами ослабили Персию, византийский двор прекратил платежи, и Анастасий в своем отказе Каваду мог сослаться на то, что его предшественник ничего не платил персам. По смерти Анастасия Кавад предъявил Юстину требование платы за охрану проходов, но столь же безуспешно. На границах обеих держав опять происходили взаимные набеги. Персидские арабы делали время от времени вторжения в сирийские области, а римляне отвечали на них набегами в персидскую Армению и грабежами в окрестностях Нисибина. Во время одного из набегов попали в плен два римских вождя, Тимострат, брат Руфина, и Иоанн. Авраам, отец дипломатического агента времени Юстиниана по сношениям с востоком, Нонна, ездил к Аламундару по поручению Юстина и выкупил пленников.[53] Дворы обменивались посольствами, и царь Кавад сам предложил назначить уполномоченных для выяснения пограничных затруднений. — Таково сообщение Захарии Ритора.[54]

Прокопий дополняет наши сведения о тогдашних отношениях к Персии сообщением о других мотивах, какие были у Кавада, когда он искал сближения с империей. Как все персидские цари, он имел много сыновей от разных жен. Право первородства не соблюдалось в Персии и высшая знать имела особые права при решении вопроса о престолонаследии по смерти царя. Кавад не любил своего старшего сына Каоса и хотел отстранить его от престола. Второй его сын, Зам, был слеп на один глаз и, по старым обычаям, тем самым лишался права на престол. Третий сын, Хосров, рожденный от брака с сестрой аспебеда, пользовался большой любовью отца, и Кавад хотел обеспечить ему преемство своего трона. Так как Зам был человек храбрый и уже пользовался большой популярностью в народе, то Кавад опасался, что он, по его смерти, поднимет восстание. Желая усилить шансы Хосрова, Кавад отправил к Юстину посла с просьбой, чтобы император усыновил его (521 год). Это предложение вызвало сначала полное сочувствие со стороны Юстина и Юстиниана, видевших в этом сближении залог мира; но влиятельный в начале правления Юстина сановник Прокл, занимавший пост квестора, восстал самым решительным образом против предложения Кавада и убедил всех, что усыновление будущего персидского царя может дать повод усыновленному заявить претензии на замещение императорского трона и вызвать тяжкую войну. В своем письме Кавад спрашивал, в какой форме Юстину будет угодно произвести усыновление, и предлагал ему прислать на границу уполномоченных для выяснения спорных вопросов и выработки условий прочного мира на будущее время. По настоянию Прокла, ответ был дан в том смысле, что император со своей стороны искренно желает заключить мир и пришлет уполномоченных, а что до усыновления, то ответ гласит: «не хартиями усыновляются варвары, а снаряжением оружия».[55]

В ту пору, когда шли эти переговоры, явился новый повод для взаимного недовольства обеих держав: империя приняла под свою верховную власть царя иверов. Издавна утвердившиеся близкие отношения между иверами и империей держались еще в силе в начале правления императора Льва; но затем, как вследствие внутренних волнений в стране, так и вмешательства персов в дела кавказских народов, старые связи ослабли, и Иверия вошла в зависимые отношения к персидской державе. Одновременно с тем власть царя иверов претерпела ограничения в смысле территориальном, и за царем осталась лишь западная часть области, которую римляне называли Колхидой или Лазикой от имени племени, заселявшего ее. Она обнимала широкую горную область по течению реки Фазида (Риона) до берега моря. Прокопий называет лазов иверами, т. е. грузинами, и этим свидетельствует, что в то время византийское дипломатическое ведомство было хорошо осведомлено о племенном единстве грузин, имеретин и мингрельцев, как теперь называются главные племена картвельской народности.[56] Главный город страны лежал близ моря на устье реки Фазида и носил имя реки. Доступ в Лазику из Иверии закрывали две крепости — Сканда и Сарапаний, воздвигнутые на таких крутых утесах, что провиант и военные припасы приходилось носить людям на спине.[57] Страна производила мало хлеба, население в большинстве вело пастушеский образ жизни и довольствовалось самой простой пищей. Дорог в стране не было, и сообщения были вообще очень затруднены. Соль и хлеб лазы получали с моря, и торговлю с ними вели греческие купцы из Трапезунта. Самая цветущая часть земли лазов лежала на среднем течении Фазида; здесь находились города Кутаиси (или Котатисий, как называет Прокопий), Мухерезий, Археополь (в расстоянии одного дня пути от Мухерезия) и Родополь, расположенный на равнине; на северо-восток от Кутаиси лежала крепость Ухимерий, закрывавшая дорогу в область, населенную племенем сванов (Сванетия).[58] Христианство издавна проникло в Лазику из Иверии, которая дала в начале IV века такого стойкого и самоотверженного борца за истину монофизитства, каким был Петр Ивер, епископ Маюмы, окончивший жизнь в конце правления Зенона.[59]

Власть царя Колхиды не ограничивалась территорией, заселенной лазами, а простиралась к северо-востоку в горные местности, занятые племенем сванов и скимнов, и по побережью на апсилов, мисимиан и абазгов. Области абазгов и апсилов лежали к северу от Лазики, а еще дальше на север жили мисимиане, граничившие с аланами.[60] Земля абазгов делилась на два царства: одно по морскому побережью, другое в горах, к востоку от моря. В случае смены на троне в этих зависимых царствах царь Колхиды утверждал преемника. К югу от Колхиды между нею и горною областью, занятою племенем цаннов, жил независимый народ, исповедовавший христианство и состоявший в духовной связи с лазами, так как он получал от них епископа.

Царь Колхиды, современник императора Анастасия, Дамназ, получил утверждение во власти от Кавада и пользовался большим расположением с его стороны. Когда он умер, сын его Цафий,[61] опасаясь, чтобы Кавад не заставил его принять религию Зороастра, вступил в соглашение с императорским двором и, с разрешения императора, явился в Константинополь с большой свитой местной знати. Он встретил самый почетный прием, принял крещение, получил в жены знатную женщину, дочь патриция Нома, Валериану, и был объявлен сыном императора. Из рук императора он принял внешние отличия своего сана и тем признал свою зависимость от империи. Император зачислил его в штат силенциариев своего двора и положил определенный оклад. Событие это записано в хрониках под 522 годом.

Малала сохранил описание того царского орната, который получил царь Цафий от императора. То была облегавшая тело одежда, стихарь, белый, шелковый, с золотыми клавами и портретом императора на груди; плащ из той же белой материи (χλαμύς) с золотой полосой и портретом императора, приходившимся на грудь. Убранство дополняли золотая диадема, золотой пояс, украшенный жемчугом, красные сапоги, также расшитые жемчугом. Со своей благородной супругой из старого рода патрициев империи Цафий отправился в свое царство, обласканный и щедро одаренный императором.

Узнав о крещении Цафия и измене его персам, Кавад заявил претензию Юстину, что он принял в подданство царя народа, который с незапамятных времен находился под властью персов. От византийского двора был дан ответ, что Цафий явился в столицу без всякого зова, чтобы принять христианство, и император, просветив его светом истины, отослал на царство.[62] Кавад не был удовлетворен таким ответом.

Уполномоченными в комиссию для выяснения спорных вопросов и выработки трактата мирного договора были назначены с римской стороны племянник императора Анастасия Ипатий, магистр армии Востока Патрикий и Руфин, сын Сильвана.[63] С персидской стороны то были высший сановник в царстве Сезоис и военачальник Мебод. Уполномоченные съехались на границе и приступили к обсуждению условий договора. Хосров прибыл из столицы и выжидал в двух днях пути от Нисибина окончания переговоров, чтобы затем ехать в Константинополь. Но на совещании немедленно вышла взаимная обида, так как Сезоис упрекнул римлян за захват Лазики, а персы обиделись тем, что Хосров будет усыновлен как варвар. Резкий тон, который приняли объяснения, устранил с самого начала надежду на возможность соглашения, и уполномоченные разъехались во взаимной вражде. Вину такого печального конца комиссии члены собрания взваливали друг на друга. Мебод обвинял Сезоиса, а Руфин — Ипатия. Над Сезоисом был наряжен суд. К числу возводимых на него обвинений присоединилось и то, что он предал погребению свою умершую жену и тем нарушил закон Зороастра, по которому воспрещалось предавать мертвых земле. Он был казнен. В Константинополе также было следствие о виновности Ипатия. Пытка, которой были подвергнуты близкие ему люди, ничего не выяснила, и он остался на свободе, хотя и был отстранен от двора.

По сообщению Захарии, царь Кавад в досаде на неудачный исход дела приказал царю арабов Аламундару сделать набег в римские пределы, и тот прошел с грабежом и разбоем области городов Эмессы, Апамеи и Антиохии. Он увел много пленных, в числе которых было 400 монахинь из монастыря св. Фомы в Эмессе. Все монахини были зарезаны в честь богини Уцца. Это страшное событие видел собственными глазами отшельник, по имени Дада, который был также уведен в плен и, вернувшись впоследствии, сам рассказывал об этом автору.[64] У Прокопия в его последовательном обзоре отношений к персам нет упоминания о вторжении арабов, но он относит еще ко времени Юстина вторжение персидской армии под начальством вождя Боя в Колхиду. Царь лазов укрылся со своим семейством в неприступных горных ущельях, и персидская армия, ввиду отсутствия дорог и трудности сообщений, не могла предпринять никаких военных действий. Император прислал на помощь лазам вождя Петра с небольшим отрядом гуннов. Петр был скоро отозван в столицу, и на помощь лазам прибыл вождь Ириней с большими силами. Ему было приказано занять гарнизонами пограничные крепости Лазики с Иверией. Но так как лазы тяготились доставлять туда провиант, то римские войска оставили эти неудобные стоянки. Персы воспользовались этим, заняли крепости и поставили в них свои гарнизоны. Ответом на враждебные действия персов в Лазике было вторжение в персидскую Армению, организованное под начальством бывших оруженосцев Юстиниана, молодых тогда людей, Велизария и Ситты, которые недавно прибыли из Константинополя. Не встречая сопротивления, войска проникли далеко вглубь страны и воротились назад в Дару с огромными стадами награбленного скота.[65]

Второе вторжение, предпринятое Велизарием и Ситтой в ту же область, окончилось неудачей: они потерпели жестокое поражение от персидских войск, состоявших под начальством братьев Нарзеса и Аратия, принадлежавших к армянской знати. В тот же год римские войска из Дары предприняли поход в направлении Нисибина под командой дукса Либелария. Не покушаясь на осаду этой сильной крепости, Либеларий прошел к укреплению Тебету, в 15 парасангах от Дары (около 75 верст), и обложил этот город. Ему удалось сделать брешь в стене; но страшная жара и болезни, появившиеся как результат неумеренного употребления мясной пищи в жарком климате, заставили его отступить, не доведя дела до конца. За этот неудачный поход Либеларий получил отставку, и дуксом Дары был назначен Велизарий.[66]

В такой связи рассказаны события у Прокопия. В хрониках поход Кавада в Колхиду отнесен к первому году правления Юстиниана. Малала сообщает, что Юстиниан, по просьбе царя лазов, послал значительные силы под командой вождей Гильдериха, Кирика и Иринея. Вследствие несогласия вождей, войска понесли тяжкое поражение. Юстиниан сместил провинившихся командиров и отправил стратилата Петра, который, приняв начальство над войсками, увел их назад.[67] У Феофана вместо Гильдериха назван Велизарий, и Петру приписана блестящая победа над персами, которую он одержал вместе с лазами.[68]

Утверждение римской власти в Лазике имело огромную важность для империи в ее старом, веками ожесточенном соперничестве с Персией. В пору могущества империи все восточное побережье Черного моря состояло под верховной властью императора. В первой половине II века при имп. Адриане Арриан объезжал побережье и в описании своего путешествия дал ясную картину тогдашних отношений зависимости племен и царей кавказского побережья от центра верховной власти.[69] Тревоги времени «тридцати тиранов», утверждение готов в черноморских степях и Тавриде и их морские предприятия, последовавшее затем нашествие гуннов ослабили престиж империи в тех пределах, и в V веке только в двух крепостях удержались римские гарнизоны. То были Питиунт (Пицунда) и Севастополь (Сухуми). Так было и в начале правления Юстиниана.[70] Через эти два пункта шли сношения империи с племенами внутреннего Кавказа и, в частности, с аланами (предками нынешних осетин), сидевшими к северу от перевала через Кавказский хребет, который ныне носит название Военно-Грузинской дороги.[71] От времени Юстина нет сведений о сношениях с аланами;[72] но они есть от времени Юстиниана, и, очевидно, не прерывались. Утверждение римлян в Колхиде облегчало сношения с сильным племенем гуннов-сабиров, занимавшим широкие степные пространства к северу от нын. Дербентского прохода, носившего тогда имя Тцур, Τζούρ.[73] Об оживлении сношений с ними свидетельствует следующее событие, записанное в хрониках под годом смерти Юстина (527). В союз с империей вступила вдова хана Балаха, по имени Боа (Βώα ρήγισσα — Малала). Ее склонили к тому присланные ей щедрые дары. В ее улусе насчитывалось до ста тысяч кибиток. Когда два хана из расположенных далее к северу улусов, Тиранкс и Глом, шли на службу к Каваду с ордою в 20 тысяч человек, она преградила им путь. Глом пал в битве, а Тиранкс попал в плен. Боа препроводила его в Константинополь, где он и был предан позорной казни в Сиках близ церкви св. Конона.[74]

Для характеристики отношений к закавказским варварам двух культурных держав, пользовавшихся за деньги их грубой силой и воинственным духом, интересно отметить эпизод, занесенный в хроники под третьим годом Юстина (521).

Юстин просил за деньги помощи у гуннского хана Зилигда, и тот обязался клятвой помочь ему в войне с персами. Но когда явилось посольство от Кавада с такою же целью, то хан, приняв деньги, дал и персам такую же клятву. Свое обещание персам он выполнил и явился на помощь с 20 тысячами соплеменников. Узнав об этом вероломстве, Юстин, чтобы отомстить хану, пользуясь случаем отправления посольства для выработки условий мирного договора, послал царю письмо, в котором сообщал, что хан взял от него большие деньги за помощь против персов, и если он теперь явился как бы на помощь Каваду, то в душе, вероятно, замышляет предательство. «Нам, как братьям, — писал Юстин, — надлежит вступить в дружбу и не допускать, чтобы эти псы издевались над нами». Получив это письмо, Кавад спросил хана, брал ли он деньги от римлян, и тот признался. Тогда Кавад, заподозрив его в злом умысле, ночью послал на гуннов отряд персов. Хан и большая часть его воинов были убиты, и на родину вернулись лишь те, кому удалось бежать в темноте.[75]

Раньше чем случилось сближение с Лазикой, возобновил свои старые связи с империей город Боспор, носившей прежде имя Пантикапея, с которым он начал свою историю еще в VI веке до н. э. Город этот возник как греческая колония, на западном берегу пролива, за которым было установлено имя Босфора Киммерийского (Керченский пролив). Распространяя свое господство по побережью на запад и восток, он стал центром царства под династией царей Спартокидов. Митридат VI Евпатор, царь Понта, включил его в свою державу, охватывавшую оба берега Черного моря, и в нем окончил свою бурную жизнь в 63 г. до P. X. При Августе Босфорское царство вошло в кругозор римской политики, и в течение первых веков здесь правили цари с династическим именем Тиберий Юлий. В половине III века сюда надвинулись готы и воспользовались боспорским флотом для своих морских грабительских предприятий на малоазиатский берег и побережье Кавказа. В начале IV века прекратилась местная династия царей Тибериев Юлиев. Археологические находки позволяют предполагать, что при Констанции Боспор был в руках готов; но это временное господство чужого народа не отразилось на составе местного населения, пользовавшегося греческим языком.[76] Этот центр культурной жизни, уцелевший на далекой окраине, восстановил свои отношения к империи при Юстине. Одна эпиграфическая находка 1888 года дала неожиданное свидетельство, что этому предшествовало восстановление старой династии Тибериев Юлиев.[77] Это событие относится, быть может, еще к концу V века и во всяком случае не позже начала VI. Гунны, занявшие степные пространства Таврического полуострова, понимали значение старых торговых городов на побережье, где они могли получать предметы производства культурной жизни в обмен на сырые продукты своего простого хозяйства, кожи, сало, шкуры зверей, получая в обмен соль, вино, ткани и предметы роскоши.

Восстановление старых отношений Константинополя с Боспором случилось незадолго до принятия Лазики под верховную власть императора. Желая оказать помощь лазам в неизбежной борьбе с персами, Юстин послал на Боспор племянника имп. Анастасия, Проба, чтобы за деньги навербовать гуннов на службу империи. Но на этот раз деньги не прельстили гуннов, и Проб уехал назад, не добившись успеха.[78]

Так в правление Юстина восточное побережье Черного моря вошло в более близкие отношения к империи. Если прежде в обладании империи находились только две крепости, Питиунт и Севастополь, то теперь между ними и Херсоном на южном побережье Крыма явился вновь подчиненный империи город Боспор с его старым торговым значением, а на юго-востоке в кругозор византийской политики вошло побережье лазов и абазгов.

ЖИЗНЬ СТОЛИЦЫ. ОБЩЕСТВЕННЫЕ БЕДСТВИЯ. БРАК ЮСТИНИАНА И ВЕНЧАНИЕ ЕГО НА ЦАРСТВО

В правление Юстина жизнь столицы и больших городов империи вновь оживилась. Анастасий запретил бои людей с дикими зверями по всей империи и изгнал танцоров из столицы, запретил это увеселение и в других городах империи. Хотя по давно сложившимся обычаям император не мог стоять вне партий ипподрома, и Анастасий принадлежал к партии красных, а тем самым к прасинам, вследствие попарного соединения партий; но покровительствуемая партия не имела того преобладания, как бывало то раньше. Так как деление на партии окрашивалось политическим оттенком и связывалось с текущими религиозными разногласиями, то с переменой правителя произошло изменение в отношении партий, и вместо прасинов партией императора стали венеты. Соперничество партий усилилось под воздействием большого интереса к увеселениям со стороны двора, чем то было при Анастасии, а вскоре отменены были те ограничения, которые провел этот император в целях воздействия на нравы населения. В 520 году во время ристаний вышли большие беспорядки. Правительство не поколебалось сразу принять очень строгие меры: были выведены войска, и много димотов было перебито. После этого партии побратались между собой, и когда префект Феодот давал театральные зрелища, народ вышел из театра и не стал смотреть представления. На следующий день димы собрались на ипподроме и обратились к императору с просьбой сделать выход на кафизму и смотреть на ристания. Из толпы стали раздаваться возгласы о плясунах, которые веселили их раньше. Прасины требовали себе Карамалла, венеты — Порфирия александрийца, красные и белые — своих прежних.[79] Юстин дал соизволение на просьбу народа и воротил партиям плясунов, как было при Зеноне и в начале правления Анастасия. Явившись опять в столицу, плясуны веселили народ на ипподроме особым видом танцев с плащами (μετά παλλίων), выходили на улицы, продолжая ту же забаву и гоняясь друг за другом. Эти увеселения не всегда кончались благополучно, и нередко случалось, что разбушевавшиеся димоты бросали людей в море.[80]

Широкий тон жизни города не поддерживал ни старый Юстин, ни его скромная супруга Лупицина, переименованная, как августа, в Евфимию. То было делом Юстиниана. Он любил и понимал великолепие и роскошь, а богатства, скопленные в казне мудрой политикой Анастасия, дали ему возможность придать широкий тон жизни столицы. Свое первое консульство, 1 января 521 года, он отпраздновал с невиданным дотоле великолепием. На щедрые подарки, обычные в этой церемонии, и на великолепные игры, дававшиеся по этому случаю, было потрачено 288 тысяч солидов, т. е. до 4 тысяч фунтов золота. В отмену проведенного Анастасием запрета кровавых зрелищ, Юстиниан прибавил от себя 20 львов и 30 пантер. Избалованное население столицы имело свои претензии и в этот раз, так как Юстиниан отказал в еще одном выпуске возниц на состязание, которого требовал народ.[81]

Пульс столичной жизни повысился, и в 523 году произошли очень крупные беспорядки на почве борьбы партий ипподрома. Префект города Феодот, желая положить конец бесчинствам, принял самые строгие меры и, по приказу императора, многих казнил. Записавший в свою хронику это событие комит Марцеллин помянул о множестве казненных разными видами казни: мечом, огнем, петлей и прибавил от себя замечание, что эти казни представили приятное зрелище для добрых граждан.[82] Но для префекта дело не обошлось благополучно. В числе виновных в беспорядках оказался весьма богатый и знатный человек, некто Феодосий Стикка, имевший сан иллюстрия. Префект казнил и его, не испросив на то специального приказа. Он был смещен, лишен сана и сослан на Восток.[83] Боясь за свою жизнь, он скрылся и два года спустя появился в Иерусалиме.[84] Вместо Феодота был назначен префектом города Феодор, по фамилии Тегенист. Хотя, таким образом, префект сам оказался виноватым и пострадал, но его строгости не прошли бесследно. Феофан сохранил свидетельство, что в шестой год правления Юстина настало успокоение бесчинства, которые позволяли себе раньше венеты по всей империи, пользуясь своим положением партии правительства.[85] Современные свидетели приписывают Юстиниану оживление жизни партий. Завзятые члены партии венетов заводили особые моды. Носили волосы на гуннский лад: брили голову, оставляя усы и запуская бороду; щеголяли гуннским и персидским покроем платья. Венеты позволяли себе нередко всякого рода бесчинства, вплоть до убийств и похищения жен своих противников, что приводило иногда к самоубийствам пострадавших. Деление на партии ипподрома захватывало широкий круг людей, и так как только венеты попадали на всякие посты, то прасины не могли добиться правды даже в судах.[86]

С особенной резкостью и разнузданностью оживление борьбы партий сказывалось в Антиохии. Дело доходило до убийств на улицах и в домах, и власти оказывались бессильными покарать виновных. Еще в 520 году дело дошло до крайности. В наказание за совершенные тогда бесчинства запрещены были игры, называвшиеся Олимпийскими, и комит Востока Ефрем, родом из Амиды, обуздал партию венетов строгими карами, так что на некоторое время настало успокоение. В Антиохии в эту пору, как и по всему Востоку, действовал запрет плясунов (ορχησταί), проведенный Анастасием, и только в одной Александрии был в ту пору допущен этот вид народных увеселений.[87] Слава александрийских плясунов шла по римскому миру, и столичное население выпросило себе возвращение этой забавы.

В правление Юстина многие местности империи были посещены тяжкими землетрясениями. В 522 году страшно пострадал город Диррахий, родина императора Анастасия, который он богато украсил церковными и общественными сооружениями. На отстройку этих городов были отпущены большие суммы денег.[88] В 525 году был совершенно разрушен землетрясением город Аназарб, административный центр Киликии. Юстин отстроил его и назвал Юстинополем.[89] Тогда же пострадал главный город провинции Месопотамии, Эдесса, от страшного разлития протекавшей через город реки Скирта. Вода поднялась так высоко, что смыла множество зданий и в волнах погибло большое число жителей.[90] В октябре того же года начались страшные пожары в Антиохии, не прекращавшиеся в течение шести месяцев и уничтожившие большую часть города. Огонь появлялся часто прямо на крышах и исходил из кирпичей. Во время этих пожаров погибло много людей. Император прислал патриарху Евфразию двести фунтов золота на помощь погорельцам.[91] Но еще более тяжкое бедствие постигло Антиохию 20 мая,[92] в день вознесения, 526 года. Земля сотрясалась в течение целого года. Весь город был разрушен, много людей было засыпано развалинами или погибло в разверзавшейся земле; огонь появлялся снизу, падал и сверху. Погиб во время землетрясения и патриарх Евфразий. Все церкви и все здания оказались разрушенными.[93] Юстин сложил диадему и царский пурпур, и много дней пребывал в трауре; в таком простом виде ходил он и в храм; весь сенат облачился в трауре. Император плакал перед сенатом, и сенат плакал с ним вместе, моля Бога прекратить свой праведный гнев. При первом известии о бедствии, постигшем столицу Востока, Юстин послал комита Карина, дав ему 500 фунтов золота, для принятия мер к спасению людей, откапыванию их и охране от грабителей. Затем были посланы еще два сановника, Фока и Астерий, снабженные огромными суммами для отстройки города.[94] Малала считает число погибших в 250 тысяч человек. Несчастье одних толкало других на грабеж и разбои. Летописец свидетельствует, что все, повинные в этом грехе, зло погибли. На третий день после первого страшного подземного удара, на небе с северной стороны был виден сквозь облако крест, и в течение часа со слезами молились люди, прося Бога о милосердии. Когда раскапывали развалившиеся здания, было много случаев чудесного спасения после 20 и даже 30 дней, проведенных под развалинами. Некоторые женщины разрешались под землей от бремени, и найдены были живыми и с живыми младенцами. Отстройка города началась при Юстине, а довести дело до конца пришлось Юстиниану после смерти Юстина. Он и Феодора построили в Антиохии много церквей и общественных сооружений. Комит Востока Ефрем так расположил к себе уцелевших антиохийцев заботами о доставлении всего нужного, что они выбрали его своим епископом вместо погибшего Евфразия. Малала, сам антиохиец, считает нужным прибавить, что после этого страшного несчастья местные димы были некоторое время в мире.[95] Но застарелые и крепко укоренившиеся нравы вызвали вновь вражду и побоища димотов, и опыт, вынесенный из уличных свалок, сослужил в 540 году свою службу Антиохии в роковом несчастье, постигшем ее по воле царя персов Хосрова.

Юстиниан, направлявший государственную политику при Юстине, пленился одной красавицей, выросшей с детства в атмосфере ипподрома. То была Феодора, красоту которой, по свидетельству современника, бессильно описать человеческое слово. Дочь смотрителя медведей партии зеленых, по имени Акакия, Феодора рано осталась сиротой вместе с двумя сестрами, из которых Комитό была старше ее, а другая, Анастасия, моложе. По смерти Акакия мать Феодоры вышла замуж за другого, и дочери были предоставлены сами себе. Старшая стала актрисой и жила так, как было обычно у женщин этой профессии в то время. Живя с сестрой, Феодора еще в годы детства узнала всю грязь жизни своего круга. Рано начала она выступать как плясунья на ипподроме, и ее пленительная грация стяжала ей большую известность. Она выступала в пьесах, носивших название мимов, которые по старой традиции имели особый характер. Живя, как другие актрисы, Феодора изведала на себе все глубины падения женской нравственности.[96] Префект Пентаполя Гекеболий увез ее в Ливию; но скоро она его бросила, жила в Александрии и других городах Востока. После этого путешествия она воротилась в Константинополь. Юстиниан увлекся дивной красотой Феодоры, страстно влюбился в нее и решил жениться на ней. Темное прошлое ее не являлось препятствием к браку ни в глазах самого Юстиниана, ни его старого и простого дяди. Но благочестивая жена Юстина, простая и непритязательная женщина, чуждая всякого честолюбия и не вмешивавшаяся вовсе в политику, Лупицина, принявшая имя Евфимии, воспротивилась этому браку с точки зрения требований христианской нравственности, и лишь после ее смерти в 524 году Юстиниан отпраздновал свое бракосочетание с Феодорой с подобающей торжественностью.[97]

Когда Юстин стал слабеть и почувствовал приближение кончины, он венчал на царство Юстиниана и объявил его своим соправителем. Это событие совершилось 1 апреля 527 года, по показанию Пасхальной хроники, или 4 апреля, как сообщена эта дата у Константина Багрянородного. Юстин хворал от разболевшейся старой раны, полученной в давнее время на войне, и ввиду его болезни сама церемония возведения на царство была упрощена. Она совершилась не на ипподроме, а во внутреннем зале дворца, Дельфике, куда был созван весь сенат, схолы и войско. Молитвы читал патриарх, он же возложил и венец на голову Юстиниана.[98] Соправительство продолжалось шесть месяцев. 1 августа скончался Юстин и началось единодержавие Юстиниана.

ЮСТИНИАН

[45] Kiepert, Lehrbuch der alten Geographie, стр. 186 и сл.; Duchesne, Missions chrétiennes de l’Empire Romain (Mélanges d’Archéologie, 16, p. 90). Кроме указанных сочинений, см. о химьяритах: Mommsen, Rôm. Gesch. В. V 604—614, Dareste, Les lois des Homérites. Nouv. Reu. du droit fr. et étr. 1905, 157—170; Хвостов, История восточной торговли, т. 1. Казань, 1907 г., стр. 260—270.

[46] Δίμνος — у Малалы, Δουνικάς — v. s. Grigcntii. Васильев, Визант. Врем., XIV (1907).

[47] День мученичества — 24 октября 523 г. АА. SS. Oct. X, p. 70.

[48] Близ Селевкии — Ктесифонта.

[49] Город в провинции Сирия Первая.

[50] Zacharias, 8, 3, р. 142—152.

[51] Έλεσβαάν — Cosmas Indicopleustes, Topog. Christ. 1, Migue, P. G. 88, 101; Έλεσβόας — Malala, Έλλησίεαΐος — Procop.

[52] Procop. b. p. 1, 19—20; Malala, 433—434. Полные и подробные сведения сохранились в арабских и абиссинских источниках. Они обработаны в специальной статье: Fell, Die Christenverfolgung in Südarabien und die himiaritisch-âthiopischen Kriege nach abessinischer Ueberlieferung (Zeitschrifl d. deutsch. Morgenlând. Gesellschaft, 35. 1881, 1—74). См. также Dallmann, Zur Geschiche des Axumitischen Reichs im vierten bis sechsten Jahrhundert (Abhandl. d. Beri. Akad. 1880, 1—51). Греческое житие с обширным комментарием Acta Sanctorum. Octobris X (1869), De ss. Aretha et Ruma, 661—762; XII (1884), De s. Elesbaa rege, 296—337. — К тому же вопросу относится изданный проф. Васильевым текст жития св. Гиргентия с предисловием (Виз. Врем. XIV. 1907, 23—67).

[53] Nonnosi frg. p. 179 a Müller; Procop. b. p. 1, 17, 43.

[54] Zacharias, 8, 5, p. 175; Barhebraei Chr. Syr. 78, 5—14.

[55] Procop. 1. р. 1, 11. Значение этих слов остается загадочным. Римский закон не знает такой формы усыновления. Güterbock, Byzanz und Persien, стр. 30 — высказывает предположение, что подарок вооружения мог иметь значение не только союза, но и как бы усыновления.

[56] Шухардт, О географии и статистике картвельских языков. Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып. 26 (1899), 47—114 (с картой).

[57] Procop. b. р. 4, 13 — Σκάνδα καί ΣαραπανΙς; Menandri frg. 11, p. 216, Σκάνδεις καί Σάρακα; Novel. Just. XXVIII — Scandis et Sarapanis. — Оба имени живут и по ныне — Шаропань, станция жел. дор. в 40 верстах от Кутаиси, Сканда между реками Шкарулой и Зузой. Brosset, Add. et. Ed., 103—104.

[58] Прокопий пишет Κοτατίσιον, Агафий — Κοταϊσιον. По определению Броссе, Мухерезий — Мухура, на истоках реки Зузы. Имена Археополь и Родополь являются переводом на греческий язык туземных названий, Даба-Цвели, т. е. старый город, на истоках рек Дзеврулы и Варцихе (Вардис-цихе), крепость роз, на реке Ханис-Цхвали.

[59] Ср. 1. 317.

[60] Agath. 3, 15, р. 173.

[61] Прокопий называет его Гургеном, Малала — ΖτάίΗος, Феофан — Τζά^ης.

[62] Malala, 412—414; Theoph. 168, 14—159, 12.

[63] Захария называет Ипатия и Фарасмана.

[64] Zacharias, 8, 5, р. 158.

[65] Procop. b. р. 1, 12.

[66] Zacharias — 9, 2, р. 169 — называет вождем этого похода Тимострата.

[67] Maiala, 427.

[68] Theoph. 174, 19—26.

[69] Arriani Periplus. Gcogr. gr. min. I, 370—380. Кавказское побережье §§ 1—16, 21—29.

[70] Novel. Just. XXVIII (от 535 г.): Pytionta enim et Sebastopolin inter castra magis adnumeramus quam civitates. — Севастополь — древняя колония Милета, Диоскурия. Arriani Peripl. § 25. По свидетельству Арриана, Питиунт, Πιτυοΰς, отстоял от Севастополя на 350 стадий, т. е. ок. 70 верст.

[71] Свидетельства древних писателей собраны в моем исследовании: Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев. 1899. — Многочисленные сообщения Прокопия о событиях на Кавказе, а также данные Менандра, позволяют с уверенностью утверждать, что из земли алан был тогда проход к морю через страну апсилов, т. е. нынешняя Военно-Осетинская дорога, и другой, отклонявшийся к северу, более прямой, но менее удобный, через землю мисимиан. В Иверии господствовали персы; проход по Арагве на север был в их руках и оставался совершенно неизвестным римлянам. Никак не Военно-Осетинская дорога, как по ошибке напечатано, а другая — Военно-Сухумская, которая идет из Кисловодска через Цебельду к берегу моря, в Сухуми, а тогда выводила на Севастополь, оставшийся во власти императора от старых времен.

[72] Оживление сношений с аланами при Юстиниане засвидетельствовано в Новелле XXX от 536 года, с. 11, 2, где царственный автор исчисляет успехи своей внешней политики.

[73] Так он назван у Прокопия, у Менандра, frg. 11, Χορουτζόν, Джора — у Моисея Каганкатваци.

[74] Maiala, 430—431; Theoph. 175. 17—33. Имена ханов переданы различно; Βλάκ — Βαλάκ, Τύραγξ — Στύραξ, Γλώμ — Γλώνης.

[75] Malala, 415; Chron. Pasch. 614; Theoph. 167, 4—23.

[76] Кулаковский, Керченская христианская катакомба 491 года (Мат. изд. И. А. К., вып. 6). СПб., 1891.

[77] Latyschev, Inscr. orae mar. Ponti Euxini, II, p. 491.

[78] Procop. b. p. 1, 12.

[79] См. 1 том.

[80] Malala, De Ins. с. 43.

[81] Marc. Com. s. а. 521 (Chr. min. II 101).

[82] Ib. s. a. 523.

[83] Прокопий в своем рассказе об этом эпизоде жизни столицы — h. а. 9, 35—42 — выставляет виновником бесчинств, которые совершали венеты, Юстиниана и Феодору. Меру терпения преисполнило убийство в храме св. Софии днем знатного человека Ипатия. Юстиниан в ту пору был болен, и опасались за его жизнь. Возмущенные злодейством люди нашли доступ к Юстину и поставили его в известность обо всем, что делалось раньше. Император отдал приказ префекту Феодоту произвести следствие, и тот, пользуясь болезнью Юстиниана, произвел много арестов и казнил многих. Когда Юстиниан выздоровел, он хотел отомстить Феодоту и возбудил против пего обвинение в отравительстве и чародействе. Сенаторы были безгласны; но квестор Прокл отстоял невинного. Тем не менее, Феодот был сослан в Иерусалим. Опасаясь, что его убьют подосланные Юстинианом люди, Феодот укрывался в храме до самой смерти.

[84] Malala, 416.

[85] Theoph. 170, 24—30.

[86] Procop. h. а. 7; Evagr. 4, 32.

[87] Malala, 416—417; Theoph. 166, 26—33.

[88] Theoph. 168, 8.

[89] Theoph. 171, 14—17.

[90] Ib. 171, 18—28. Живые подробности со слов очевидцев см. Zacharias, 8, 4 р. 154 сл. Эдесса также получила имя Юстинополя. Malala, 418. О разливе Скирта и сооружениях Юстиниана в Эдессе — Procop. De aed. 2, 7; Mich. Syr. II. 180.

[91] Ib. 172, 11—19; Marc. Сот. s. a. (Chr. min. II 102).

[92] 20 число мая дано у Феофана; но это неверно и, мне кажется, что De-Boor мог это поправить в своем прекрасном тексте. 29 число дано у антиохийца Евагрия, который заимствовал дату из полного Малалы.

[93] Theoph. 172; 173. Mich. Syr. II 180—183.

[94] Malala, 419—423; Barhebraeus, Chron. 1, 44, p. 200 — в живых осталось только 1250 человек. Evagr. 4, 6.

[95] Malala, 422, 20.

[96] Современник Юстиниана, монофизитский писатель Иоанн Эфесский, знавший, что Феодора была верна монофизитским воззрениям на природу Богочеловека, лично ее уважавший и отдававший ей должное за покровительство монофизитам, является в отношении ее непреложным свидетелем о ее темном прошлом. Commentationes, p. 68; Theodoram την έκ πορνείου, quae ilio tempore patricia erat (речь идет о ее помощи епископу Амиды Марасу освободиться от ссылки в Петру в Аравии в первые годы преследований монофизитов в правление Юстина). Позднее монофизиты обелили Феодору, и в хронике Михаила Сирийца она является дочерью благочестивого монофизитского священника в городе Маббуге (Иераполь). Mich. Syr. IX, 20, p. 189.

[97] Procop. h. a. 9, 1—28. Сведения, сообщаемые Прокопием, носят сплетнический и злостный тон.

[98] Constant. Porphyr. De cer. 1, 95, p. 432—433.