Упражнения: читать начало книги онлайн

Часть вторая

5

Как Берлин и знаменитая Алиса Эберхардт вошли в его жизнь? Находясь в спокойном и благодушном настроении, Роланд иногда размышлял о событиях и несчастьях, личных и глобальных, мельчайших и мимолетных, которые формировали и определяли его существование. Но в его жизни не было ничего особенного – все судьбы складываются похожим образом. Ничего так не подчиняет частную жизнь общественным событиям, как война. Если бы Гитлер не вторгся в Польшу и тем самым не изменил дислокацию службы рядового Шотландской дивизии Бейнса с Ливии, как было заранее спланировано, на Северную Францию, а потом на Дюнкерк, где он получил серьезное ранение в ногу, то его не признали бы негодным для строевой службы и не отправили в Олдершот, где он в 1945 году познакомился с Розалиндой, и Роланд не появился бы на свет. Если бы молодая Джейн Фармер выполнила свое редакционное задание и «заскочила» бы в Ломбардию по просьбе Сирила Коннолли, мечтавшего изменить после войны пищевые привычки британцев, Алиса бы не появилась на свет. История заурядная и удивительная. А в начале тридцатых годов, если бы рядовой Бейнс не пристрастился к игре на губной гармошке, он, возможно, не настаивал бы на том, чтобы его сын брал уроки игры на фортепьяно ради повышения своей популярности среди соучеников. Потом, если бы Хрущев не разместил ядерные ракеты на Кубе, а Кеннеди не объявил бы морскую блокаду острова, Роланд в то воскресное утро не поехал бы на велосипеде в Эрвертон, не остановился бы перед коттеджем Мириам Корнелл, единорог остался бы сидеть на цепи в своей клетке, а Роланд распрекрасно сдал бы выпускные экзамены и поступил бы в университет изучать литературу и иностранные языки. А потом он не был бы перекати-полем целых десять лет, благополучно выбросив Мириам из головы, и в двадцать с лишним лет не увлекся бы самообразованием. В 1977 году он не поступил бы на курсы разговорного немецкого в Институте Гете в Южном Кенсингтоне, где преподавала Алиса Эберхардт. И Лоуренс не появился бы на свет.

На первое занятие Роланд опоздал, и беседа началась без него. В его группе было еще пятеро – две женщины и трое мужчин. Они сидели на раскладных стульях полукругом перед ней. Она коротко кивнула Роланду, когда тот занял свой стул. Он достаточно поднаторел в немецком еще в пансионе, чтобы записаться в группу нижне-промежуточного уровня. Английским преподавательница владела блестяще. Говорила почти без акцента. Ее манера обучения отличалась точностью, придирчивостью и легкой нетерпеливостью. Она старалась, чтобы все участники беседы говорили по очереди. Она была собрана, энергична, с необычно бледной кожей, с невероятно темными глазами, без следа косметики. У нее была забавная привычка бросать взгляд вправо и вверх, когда она задумывалась. В ее повадках, по оценке Роланда, угадывалось что-то опасное и неуправляемое. Он сразу же подсознательно увидел в других трех мужчинах соперников. Темой сегодняшней беседы были дети на каникулах. И когда ее взгляд упал на него, он прочитал в нем напряженное ожидание. До этого слушал он невнимательно, но понял, что ему надо сказать что-то вроде «Моя очередь».

Он произнес:

– Ich bin dran.

– Sehr gut. Aber. – Она пробежала глазами по списку учащихся. – Роланд, у вас новые игрушки.

Но эту часть он пропустил. И засомневался. Его сердце радостно вздрогнуло при ее словах «очень хорошо». Он ведь пришел учиться. Но ему хотелось показать все, что он уже знал. Ему хотелось произвести на нее впечатление, продемонстрировать, что он лучше других, и он осторожно продолжал:

– Ich bin… an die Reihe mit dem neue Spielzeug.

Она терпеливо поправила его, произнеся слова преувеличенно четко – для такого болвана, как он. Ich bin an der Reihe mit dem neuen Spielzeug[41].

– А, ну, конечно!

– Genau[42].

– Genau.

Она продолжала мучить их упражнениями. Игрушки были скучные, день был солнечный, дети проголодались, им нравились фрукты. Им также нравилось плавать, особенно в дождь. Когда очередь снова дошла до Роланда, он сделал три грубейших ошибки в одном предложении. Она поспешно его поправила, и на этом урок закончился.

Через пару недель, в конце третьего занятия, кто-то на ломаном немецком попросил ее немного рассказать о себе. Роланд внимательно слушал. Чтобы они ее поняли, она говорила нарочито медленно. Так они узнали, что ей двадцать девять лет, что она родилась в Баварии и что у нее мать-англичанка и отец-немец. Но выросла она на севере, недалеко от Ганновера. И только что получила магистерскую степень в лондонском Королевском колледже. Она любила пеший туризм, кино и готовить – и еще что-то, чего он не разобрал. А следующей весной она собиралась выйти замуж. Ее жених – трубач. Весь класс, за исключением Роланда, выразил свое одобрение. Потом одна из женщин попросила преподавательницу рассказать о своей амбициозной цели в жизни. Они как раз только что начали делать упражнения с этим словом. Der Ehrgeiz[43]. И мисс Эберхардт, не задумываясь, сообщила, что ее честолюбивая мечта – стать крупнейшей писательницей своего поколения. Она произнесла эти слова с иронической улыбкой.

Ее планы вступить в брак все упрощали. Он мог ограничиться тем, чтобы восхищаться ею – и только. Кроме того, в последние полгода он был счастлив с Дианой, студенткой медицинского, которой предстоял год клинической практики в госпитале Святого Фомы и которая была родом с Гренады. Неудобством для их отношений была ее 64-часовая рабочая неделя – а иногда она работала даже больше. Но она была очаровательная, остроумная, играла на гитаре и пела, мечтала специализироваться в области глазной хирургии – и говорила, что любит его. А бывали моменты, когда и он испытывал к ней те же чувства. Но она пошла еще дальше. Она лелеяла мечту выйти за него замуж. Ее родители, оба преподаватели, не возражали. Они приняли его с распростертыми объятиями, пообещав когда-нибудь показать ему их родной прекрасный остров, который они покинули. Они приглашали его на вечеринки в гренадском стиле, которые устраивали у себя дома недалеко от «Овала»[44]. Младшие братья и сестры Дианы тоже только и говорили об их предстоящей женитьбе. Роланд улыбался и кивал, а сам начал готовиться к неизбежному отступлению. Возникло очередное «если, то». Если бы полковник Насер не национализировал Суэцкий канал и если бы британские элиты все еще не грезили мечтами об империи и о возврате короткого морского пути на Дальний Восток, то маленький Роланд не провел бы незабываемую неделю на военной базе. И хотя его увлекательные путешествия завершились, возникшее в детстве представление о невероятной свободе и приключениях оказывало на него пагубное влияние и в нынешней ситуации, со всеми его радостями жизни. Это была привычка души. Его реальная жизнь, не знающая никаких ограничений жизнь, всегда была где-то далеко. В зрелом подростковом возрасте и в юности он вычеркнул Мириам из памяти, и его страстью стала рок-музыка. Ненадолго он стал временным клавишником в группе «Ватага Питера Маунта». Он чередовал случайную временную работу в Англии и путешествия с друзьями, отправляясь с ними на поиски тщательно спланированных приключений с мескалином и ЛСД в высокогорных уголках – в Скалистых горах, на Далматинском побережье, в пустыне южнее Кандагара, в Альпах, в Сьерра-де-Трамонтана[45], в Биг-Суре[46]. Он прожигал время в живописных местах, ловил кайф, забегая во врата рая и наслаждаясь пылающим разноцветьем мира, всегда сожалея, что солнце закатилось и пришла пора возвращаться домой, чтобы, будучи изгнанным из Эдемского сада, окунуться в обычные повседневные заботы.

Несмотря на умопомрачительные скитания по экзотическим горным кряжам, он все же не был свободен. Одна его подруга Наоми, которая работала в книжном магазине и водила его на выступление Роберта Лоуэлла[47] в Поэтическое общество[48], отреагировала на известие о том, что Роланд прерывает с ней отношения, сначала с испугом, а потом со злобой. Холодно, спокойно, она стала над ним язвить. Мол, в нем была какая-то червоточина, какой-то изъян.

– Ты ни разу не мог мне сказать, в чем дело, но я-то знаю. Тебе не угодишь. Тебя никогда ничего не будет радовать.

Он считал, что все, чем он занимался в своей жизни – все эти его временные заработки, все эти его друзья, развлечения, эта его тяга к самообразованию, – было просто времяпрепровождением, отдыхом. Он избегал найма на должности с нормированным рабочим днем, чтобы всегда быть в доступе для тех, кто мог ему что-то предложить. Ему было необходимо сохранять свободу, чтобы не быть свободным. Единственной его радостью, и целью, и желанным раем был секс. Безнадежные мечты влекли его от одной женщины к другой. Если его мечта оборачивалась чем-то реальным, то ее следовало снова повторить, снова претворить в жизнь. Он знал, что жизнь, в лучших ее проявлениях, богата и многогранна, связана с неизбежными обязательствами и что невозможно жить только ради и внутри всепоглощающего экстаза. И сам факт, что ему надо было объяснять это самому себе, убеждал Роланда в том, что он сбился с пути. Но если это и казалось ему правдой, он в то же время надеялся, что сможет ее опровергнуть. Он не мог остановиться. Он слышал басовую ноту, однообразный гул, рокот разочарования. Диана его разочаровала, как и Наоми, как и многие другие. Его мучило осознание того, насколько он эксцентричен. А может быть, даже безумен, болен высоким безумием, как Роберт Лоуэлл, чья поэзия стала его наваждением. Позднее родительство, эта двойная спираль любви и труда, должно было стать для него избавлением. В реальной жизни он был свободен. На многие годы вперед его отцовские заботы и обязательства были предопределены. Теперь никакой надежды не осталось. Но он не мог подавить свои обнадеживающие мысли. То, что у него некогда было, нужно обрести вновь.

Мозаика воспоминаний сложилась в полуфантастическое видение, которое он частенько вызывал: он мчится по зимним сельским дорогам Саффолка, петляя среди луж, делая резкие повороты, потом бросает велик на лужайке, в семь шагов преодолевает короткую тропинку сада и барабанит в ее дверь, выстукивая их условную череду звуков: одна восьмая, триоль, одна восьмая, одна восьмая – потому что она никогда не разрешала ему иметь свой ключ. Ее силуэт вырастает в желтом свете крошечной прихожей, коттедж выдыхает ему в лицо поток тепла. Они не обнимаются. Она первая поднимается по узкой лестнице на второй этаж и топит его в пучине забвения – его и себя. Потом снова. И после ужина снова.

В школе у него все было отлично, он играл в регби, бегал кросс, общался с друзьями, разучивал новую пьесу. Но некоторые задания – заучивание новых слов, перевод со слуха, придумывание первой строчки в сочинении, а особенно чтение книг из списка обязательной литературы, – погружали его в задумчивость, заставляя грезить о последнем свидании, фантазировать о следующем. На середине абзаца он замирал, напряжение и боль эрекции отвлекали его от задания. Если он встречал незнакомое слово на французском или немецком, то тянулся к словарю. И через пять минут так и сидел со словарем в руках – нераскрытым. К концу семестра он мог одолеть не больше десяти страниц «Трех слепых»[49], или «Из жизни одного бездельника»[50], или первых двух книг «Потерянного рая». На заучивание десяти новых немецких слов у него мог уйти весь вечер. Обычно он не слишком переживал. А преподаватели делали ему суровые выговоры. Нил Клейтон, благоволивший ему учитель английского, три раза за семестр напоминал, какой он талантливый, и предупреждал, что не видать ему перевода в шестой класс, если он не сдаст экзамены за пятый.

Сожалел ли Роланд о чем-либо и не думал ли он, что напрасно стал заниматься игрой на фортепьяно, и не мечтал ли забыть об Эрвартоне? Но таких вопросов у него даже не возникало. Это же была его потрясающая новая жизнь. Она ему льстила, он осознавал себя привилегированным и гордился этим. Он обладал тем, о чем его школьные друзья могли только мечтать и шутить, и удалялся от них, устремляясь за горизонт, потом за еще один, уже невидимый, и еще один. Он верил, что достиг того невероятного состояния, которого большинству из них не было суждено испытать. А со школьными заданиями он мог разобраться потом. Он был уверен, что влюблен. Он делал Мириам маленькие подарки – букетики цветов, выбранных из цветочных композиций в зале приемов. Ее любимые плитки шоколада, купленные в школьном буфете. В нем просыпалось что-то рептильное, однобокое и ненасытное. Если бы ему кто-то сказал, что он патологически одержим сексом, как другие – наркотиками, он бы со смехом согласился. Если он одержимый, то ему надо повзрослеть.

Через много лет Роланд смог поведать постороннему о своем отрочестве и ранней зрелости – это случилось, когда он бродил по далекому норвежскому фьорду вместе с Джо Коппингером по заданию благотворительной организации, занимавшейся проблемами чистой воды, где он тогда работал. Они шагали плечом к плечу по горному кряжу, держа в руках по стакану вина – то была приятная привычка, которую они выработали давным-давно.

– Если бы я обратился к тебе за советом в то время, когда ты проходила клиническую практику, что бы ты мне сказала?

– Что-нибудь вроде: ты мечтаешь заниматься любовью круглые сутки? Все мечтают! Но так не бывает. Это цена поддержания общественного порядка на улицах. Иначе на улицах царила бы всеобщая разнузданность. Фрейд это понимал. Так что повзрослей!

Она была чертовски права, и оба расхохотались. Но Роланд еще в школе прочитал «Цивилизацию и ее тяготы». Но это не решило его проблем.

Если он был испорчен своим прошлым, это не проявлялось наглядно. Он не приставал к женщинам на улице, не делал бесстыдных предложений и не домогался женщин в метро – анекдотически заурядная практика в семидесятых годах. На вечеринках у него не возникала эрекция. Вопреки нравам своего времени, он всегда был рыцарски верен своим многочисленным женщинам. Он грезил безумной мечтой о моногамии. О полной взаимной приверженности общему стремлению к сексуальному и эмоциональному апогею. В его фантазиях пейзажи его мечты возникали в арендованных или безликих декорациях отелей в Париже, Мадриде или Риме. Но никогда в коттедже рядом с рекой в зимнем Саффолке. Разгар лета, приглушенный полузакрытыми жалюзи шум неспешного потока транспорта за окном, разбегающиеся по кафельному полу полоски слепяще белого света. И еще валявшиеся на полу сдернутые с кровати одеяла и простыни. После душа, смывшего пот с их тел, звонок на стойку регистрации с просьбой принести в номер воды со льдом, легкие закуски и вина. И в качестве интерлюдий прогулки вдоль реки, ресторан, покуда кто-то менял постель, прибирался в номере, обновлял букет цветов в вазе и варил свежий кофе в кофеварке. И потом все снова. А кто за все это заплатит? Не надо идти на работу? Неважно. Довольно обыденная мечта о длинных выходных. Волшебная или глупая деталь: он хотел, чтобы так длилось вечно. Чтобы не было ни выхода, ни желания оного. Запереться, возбудиться, раствориться друг в друге, попасть в западню блаженства. Они никогда не утомлялись, ничто не менялось в их монашеской жизни, где всегда был месяц в опустевшем городе, в котором все, чем они владели, – так это друг другом.

На ранних стадиях каждой из его новых интрижек возникало призрачное обещание такой вот жизни. Большая дверь монастыря слегка приоткрывалась. Но очень скоро его восторги, его вожделения начинали увядать. Она могла с этим сталкиваться в отношениях с другими мужчинами, с банальным желанием быть вместе как можно дольше, к чему она сама не была расположена. Но демон не оставлял его в покое, и далее события могли развиваться по одному из двух маршрутов. Если только они не развивались сразу по обоим. Она от него могла уйти, с удивлением, с раздражением, возможно, в изнеможении, либо же он сам уходил, в который раз став жертвой разочарования, а потом и все более острого стыда, который он долго пытался скрывать.

Курс немецкого, который вела Алиса Эберхардт в Институте Гете, был рассчитан на двенадцать занятий. Закончив этот курс, он был готов записаться на другой, но она исчезла. Не попрощавшись ни с классом, ни с ним лично. Он снова встретил ее только через четыре года.

Еще он записался на курсы в Сити-лит[51], по наущению Дафны, которая считала, что ему не повредила бы пятилетняя программа самообразования. Она же помогла ему составить эту программу. Английская литература, философия, современная история и французская грамматика. Когда он приступил к занятиям немецким в Институте Гете, он уже полгода как был тапером в чайной второразрядного отеля в центре Лондона, где исполнял «жевательную музыку», как называл это помощник управляющего отеля, – старые шлягеры в ненавязчивой аранжировке, не мешавшей тихим беседам посетителей за чашкой «Эрл Грея» с легкими сэндвичами. Часы работы его устраивали: оставалось много времени на чтение книг по списку. Два выхода к фортепьяно по девяносто минут каждый после обеда или ранним вечером, семь дней в неделю. Он неплохо зарабатывал. В середине семидесятых, несмотря на политические потрясения – или благодаря им, – жизнь в Лондоне была сравнительно дешевая. И если он играл «Туманно» достаточно душещипательно, к нему могли подойти и положить фунтовую бумажку на крышку инструмента. Одна американка, которая как раз и расщедрилась, сказала, что он похож на Клинта Иствуда. Он уже поработал профессиональным фотографом. И собирался вскоре уйти из этого отеля, чтобы стать, как он надеялся, главным тренером сети независимых теннисных школ. Поездка по Северной Ирландии была безрезультатной, как и многие другие проекты в Лондоне. И его тренерская карьера завершилась тем, что он стал инструктором на общественных кортах в Риджентс-парке[52]. Его учениками были в основном начинающие взрослые. Многие, но их было не большинство, поражались, как это вообще возможно попадать ракеткой по мячу. Для таких главной целью стало умение перекинуть мяч через сетку хотя бы два раза подряд. Были у него и восьмидесятилетние, которым хотелось выучиться чему-то новому в жизни. Двадцать часов занятий в неделю. Выматывающее это было дело – целый день сохранять на лице добродушную улыбку и произносить ободряющие слова.

[41] Моя очередь с новой игрушкой (нем.).

[42] Верно (нем.).

[43] Честолюбие, амбициозность (нем.).

[44] Лондонский стадион для игры в крикет.

[45] Горная гряда на острове Майорка.

[46] Туристическое место в Центральной Калифорнии.

[47] Выдающийся американский поэт (1917–1977).

[48] Поэтическое общество Америки – литературная организация, основанная в 1910 году.

[49] «Три слепых из Компьеня» – новелла из французского сборника средневековых новелл фаблио.

[50] «Из жизни одного бездельника» – повесть немецкого романтика Йозефа фон Эйхендорфа (1823).

[51] Лондонский колледж для взрослых, основанный в 1919 году.

[52] Один из главных королевских парков, разбитый близ Вестминстера в 1811 году.