Упражнения: читать начало книги онлайн

– Quelle connerie![62]

Пограничник взял раскрытый паспорт. Он был одного возраста с Роландом, того же возраста, что Флориан и Рут, – лет тридцать или что-то около того. Его дешевенькая форма была ему мала и казалась такой же претенциозной, как и его предписанные уставом строгие манеры. Он выглядел как статист в дешевой постановке костюмной оперы из современной жизни. Роланд ждал и наблюдал. Лицо у пограничника было бледное и вытянутое, с родинкой на щеке, губы тонкие и чувственные. Роланд подумал о том, какая пропасть, какая стена отделяет его от этого человека, который при другом раскладе мог бы быть его партнером по теннису, соседом по дому, дальним родственником. Между ними лежала гигантская невидимая сеть – чьи изначальные хитросплетения по большей части были забыты – измышлений и верований, военных поражений, вторжений и исторических случайностей. Паспорт вернулся к нему. Кивок в сторону сумки. Роланд ее открыл. Теперь, когда все это происходило, он почти ничего не чувствовал. Возможные варианты дальнейших событий могли быть любыми. Бессонная ночь или несколько ночей в Хоэншёнхаузене, тюрьме Штази. Ходили слухи о применении там китайской пытки водой. Еще говорили о круглой камере, обитой черной резиной, где царила абсолютная темнота – ради того, чтобы дезориентировать узника. Плевать! Пограничник достал две пластинки, сунул их обратно, взял «Тяжелые времена» и несколько пар носков в коробке, бросил их в сумку, выудил бутылку «Вальполичелло» и бережно положил на место. Потом жестом пригласил его пройти. Роланд, на ходу застегивая сумку, превозмог побуждение поблагодарить пограничника, сочтя это недостойным себя. О чем почти сразу пожалел, но было уже поздно.

Так, если Мирей права, за ним следили. Он в это не верил, но не мог просто отмахнуться от ее слов. Ее голос звучал у него в ушах, когда он шел по тихим переулкам, нелепо петляя и возвращаясь назад, чтобы запутать следы. В какой-то момент ему показалось, что он перехитрил сам себя и заплутал, как вдруг заметил слева мелькнувший между зданий бледный кусок Стены. Наконец он выбрался на Унтер-ден-Линден, где поймал такси и поехал в Панков.

Было даже здорово, что Флориан и Рут его не ждали. Тут же появились и соседи, которые принесли с собой еду для импровизированного ужина. Они пили принесенное им вино и открыли еще, что у них было припасено, многократно слушали альбом «Велвет андерграунд», бесстрашно включив проигрыватель на полную громкость.

– Совсем другой, этот альбом, – без устали повторял Флориан. – Такой цельный!

Уже совсем поздним вечером компания захотела снова послушать, как Мо Такер[63] поет «После работы».

– Это такая красивая мелодия, что она даже ее спеть не может, – сказал кто-то.

Наконец, когда все напились, они вместе спели «Светло-голубые глаза»: «Я бы хотел, чтобы мир был таким же чистым…»[64] – теперь уже все выучили слова наизусть. Они встали в круг, положив друг другу руки на плечи и похотливо покачиваясь в такт мелодии, пели припев: «Побудь со мной еще – ты и твои светло-голубые глаза», превратив эту балладу в оду к радости.

В общей сложности за пятнадцать месяцев в 1980 и 1981 годах он совершил девять поездок. Мирей ошибалась – никакой опасности не было. Его миссии были лишены серьезности и задора деятельности фонда Яна Гуса в Чехословакии. Он просто покупал сувениры для новых друзей. Во второй поездке он набрался смелости и провез конверты альбомов, вложив в них записи симфоний Шостаковича. Флориан был рад воссоединить новые альбомы Дилана и «Велвет андерграунд» с родными конвертами. После этого он возил только книги – по обычному списку. Никаких немецких переводов. «Слепящая тьма», «Порабощенный разум», «Под знаком незаконнорожденных» и, несколько раз, «1984»[65]. Он частенько оставался у них на несколько ночей и спал на черной пластиковой кушетке. Он подружился с их детьми, пятилетней Ханной и ее семилетней сестрой Шарлоттой. Они радостно исправляли его ошибки в немецком. Девчонки были доверчивые и шаловливые. Ему нравилось, когда одна из них прикладывала к его уху сложенную чашечкой ладошку, чтобы нашептать, а на самом деле громко выкрикнуть, свой ein erstaunliches Geheimnis – «удивительный секрет». Они усаживались втроем на кушетке и проводили друг с другом уроки немецкого языка. Он привозил им из Лондона чудесные книжки с картинками.

Их мать преподавала математику в гимназии. Флориан был мелким чиновником в Министерстве сельскохозяйственного планирования. Ему отказывали в повышении из-за того, что на втором курсе медицинского факультета он участвовал в скандальной постановке пьесы в жанре театра абсурда. Днем после обеда девочек забирала из школы их бабушка Мари и сидела с ними дома, пока кто-то из родителей не возвращался с работы. Несколько раз, когда Мари была записана на прием к врачу, Роланд встречал девочек у школы и играл с ними дома. В свободное время он бродил по городу, ходил в музеи, закупался едой к ужину или оставался один в квартире, читая и заново перечитывая привезенные им книги. От Рут он узнал, что была некая женщина, оказывавшая нелегальные услуги местным жителям, для которых она быстро делала переводы книг с английского на немецкий и втихаря раздавала всем желающим. Она делала эти переводы от руки. Другие перепечатывали ее рукописи на машинке. Машинка хранилась где-то в тайнике, не в квартире. Флориан как-то показал Роланду сделанную под копирку почти слепую копию «Скотного двора» Оруэлла, прежде чем пустить ее по рукам.

Это был другой мир Роланда, такой же далекий от его лондонских будней, как затерянная в космосе планета. Ему было бы трудно описать жизнь Рут и Флориана. Финансово стесненные, испытывавшие ограничения во всем, скорее опасливые, нежели исполненные страха, и при этом уютно домашние и отличавшиеся необычайной верностью друзьям. Когда у тебя есть дети, призналась однажды Рут Роланду, ты волей-неволей привязан к системе. Один лишь проступок родителей, одно неосторожное слово критики – и твои дети могут лишиться возможности поступить в университет или сделать удачную карьеру. Их подруга, мать-одиночка, много раз подавала заявление на выездную визу – вопреки советам доброжелателей. В результате государство пригрозило отобрать у нее сына, застенчивого тринадцатилетнего подростка, и поместить в интернат. А в этих заведениях царили жестокие нравы, вот почему мать больше не предпринимала попыток выехать из страны. И вот почему Рут и Флориан жили, «не выходя за флажки». Да, у них имелись запрещенные пластинки и книги, но это был небольшой и необходимый риск. Она, по ее словам, следила, чтобы у мужа всегда была короткая стрижка, несмотря на его протесты. Хипповый внешний вид – внешность «человека с отклонениями», по официальному определению, – мог привлечь внимание. Если бы в отчете информатора было указано, что Флориан вел «асоциальный образ жизни» и принадлежал «к неблагонадежной группе» или отличался «эгоцентризмом», тут бы сразу начались проблемы. А он уже был сыт ими по горло. Ему очень долго пришлось свыкаться с мыслью, что ему не стать врачом.

Вечера с Мирей в Западном Берлине стали казаться ему тривиальными. Там никого никогда не просили описать «ситуацию» в стране. Это не считалось допустимым. Представители западноберлинской богемы уверяли, что они подавлены системой, но эта система позволяла им думать, говорить и писать все, что они хотели, исполнять музыку, которую они любили, и декламировать стихи в любом стиле. Они бы назвали это репрессивной толерантностью. А на сборищах у Флориана и Рут в их убогой квартирке на седьмом этаже система была незримым, но готовым действовать врагом. Постоянная оценка ситуации, рассуждения о том, как выжить в этой ситуации, не сойдя с ума, и как не быть раздавленным системой – вот что было всегдашней темой их разговоров, эмоциональных, искренних, глубоких. И смешливых. Ханжество и бесцеремонное вторжение государства в личную жизнь приходилось скрашивать с помощью юмора самого черного свойства. То, что ситуация в других странах Варшавского договора еще хуже, служило им шутливой формой утешения.

Каждое его возвращение из Берлина в Лондон провоцировало бурные стычки с однопартийцами. Роланд яростно спорил со многими своими друзьями и сторонниками левого фланга Лейбористской партии. Вот когда ему стало ясно, насколько это нелепый союз. Он был членом партии с отличной репутацией, он раздавал листовки и лично агитировал за Вильсона[66] в 1970 и 1974 годах и арендовал автомобиль, чтобы возить стариков и инвалидов на избирательные участки голосовать за Каллагана весной 1979 года. Но сейчас, вернувшись из Берлина, он продолжал ходить на местные партийные собрания. В общих дискуссиях Роланд указывал на грубые злоупотребления в ГДР и, как свидетельствовали многие источники, нарушения основных прав человека по всей Советской империи. Он также напомнил аудитории о практике помещения в «психушки» русских диссидентов. Его речь встретили улюлюканьем и согнали с трибуны. Раздались крики: «А как насчет Вьетнама!» Таких же воинственных перебранок было еще немало. К нему на ужин пришла пара, которую он знал много лет. В то время он жил в Брикстоне. Они оставались членами Коммунистической партии Великобритании в силу верности старым политическим пристрастиям. После двухчасового спора о вторжении в Чехословакию (они настаивали, что советские войска были введены по «требованию» чехословацкого рабочего класса) он устало попросил их уйти. По сути, он их просто вытолкал вон. Они ушли, оставив неоткупоренную бутылку венгерского вина «Бычья кровь», к которой он просто не мог притронуться.

Друзья, не принадлежавшие ни к какой партии, тоже были ему несимпатичны. Он задавал себе один и тот же вопрос: почему зверства вьетнамской войны придавали советскому коммунизму более презентабельный вид? Ответ был ясен. В двухполярном мире холодной войны коммунизм был меньшим из зол. И если ты подвергал его нападкам, то тем самым лил воду на мельницу ужасного проекта капитализма и американского империализма. «Трезвонить» о злоупотреблениях власти в Будапеште и Варшаве, вспоминать московские показательные процессы или голодомор на Украине – это было равносильно тому, чтобы ставить себя один ряд с политическим отребьем, с ЦРУ и, наконец, с фашизмом.

– Ты сползаешь в правый лагерь, – заметил один из его старых приятелей. – Наверное, это старость.

На какое-то время Роланд нашел убежище в небольшой группе – «интеллектуалов среднего класса» – внутри Лейбористской партии, которая поддерживала всю демократическую оппозицию в странах Восточной Европы. Он написал две статьи для их журнала «Лейбор фокус», посещал лекции историка Э. П. Томпсона[67] и вступил в движение «Европейское ядерное разоружение». Они выступали против очевидного намерения двух сверхдержав разместить ограниченные арсеналы ядерного оружия по всей Европе, Восточной и Западной. Европа должна была стать ареной ядерной прокси-войны.

Как-то Роланду позвонила Мирей – и все изменилось. К тому моменту они уже не были любовниками, но оставались близкими друзьями. Голос у нее был удрученный. Из Берлина ей позвонил отец и рассказал. Полтора месяца назад агенты Штази пришли на работу к Флориану и арестовали его, выведя из-за стола. Оказывается, его сослуживец из Министерства сельского хозяйства накатал на него донос из-за какого-то сделанного им замечания. Через четыре дня арестовали Рут. На глазах у перепуганных девчонок сотрудники Штази провели в квартире обыск и перевернули все вверх дном. Они не нашли ничего существенного, но забрали коллекцию пластинок. Ханну и Шарлотту отправили под присмотр бабушки Мари. Она безуспешно пыталась узнать, где держат Флориана и Рут. Но не осмелилась искать слишком настойчиво. Но теперь – тут Мирей осеклась, и Роланду пришлось немного подождать, пока она собралась с духом, – детей могут перевести в Институт по делам молодежи в Людвигсфельде. Суд мог вынести решение, что их родители «обнаружили неспособность воспитать своих детей так, чтобы из них выросли ответственные граждане». Ханну и Шарлотту должны были отдать на попечение государства. Хуже того, их могли разлучить, поместив в разные учреждения. Но, по словам месье Лаво, в этом он немного сомневался и пообещал навести справки.

Роланд собрался ехать в Берлин на следующий же день. Ему ничего другого не оставалось: либо поездка, либо парализующая неприкаянность дома. По пути в Хитроу он заехал в свой банк выпросить скромный овердрафт по счету. В Берлине он сел на автобус и пересек границу через контрольно-пропускной пункт «Чарли». На этот раз он отнесся к пограничнику, досматривавшему его сумку, как к мучителю его друзей. Он его ненавидел. Когда он позвонил в знакомый ему звонок квартиры в Панкове, дверь открыла молодая женщина с густым макияжем, державшая на руках ребенка. Она держалась дружелюбно, но сказала, что не знает никаких Хайзе. Правда, за ее спиной он разглядел мебель Флориана и Рут. Их жизнь растоптали, а их мебель досталась новому владельцу.

До дома Мари, шестиэтажки довоенной постройки, было минут десять ходу. Но дверь никто не открыл. Спускаясь вниз по общей лестнице, он столкнулся с соседкой. Та сообщила, что Мари в больнице, но в какой именно, не знала.

Ему не хотелось уходить ни с чем, так ничего и не узнав о судьбе семьи. Но выбора не было. Гнетущая тишина и полумрак, характерные для Восточного Берлина, сжимали в своих удушающих объятьях жилые кварталы, высившиеся вокруг него. Он сел на автобус до центра и, повинуясь инстинктивному импульсу, вышел в Пренцлауэр-Берге. Он задыхался от духоты, на шею давил влажный воротничок рубашки, но ему было наплевать на себя, поэтому он шагал двадцать минут до Норманнен-штрассе, до Министерства государственной безопасности. Он даже не удивился, когда вооруженный охранник не пустил его внутрь.

Вернувшись в Западный сектор, он поел на улице – сосиски с картошкой и огурцами на картонном подносике. Звонить месье Лаво, чтобы узнать новости, не было смысла. Мирей сказала, что отец проведет всю эту неделю в Париже. После некоторых колебаний Роланд снял самый дешевый номер в привычном ему отеле около Фридрих-штрассе. Номер был скорее похож на кладовку с высоким потолком и узеньким окошком. В ту ночь он спал не больше часа. Он громко стонал при мысли о милых шалуньях Ханне и Шарлотте, испуганных, беззащитных и одиноких, вырванных из привычного мира любви и заботы, брошенных на произвол враждебного режима. Он стонал при мысли об их родителях, сидящих в камерах-одиночках, об их муках отчаяния и боли за своих дочек и за друг друга. Он ругал себя последними словами. Эти книги и пластинки, которые он им привозил, только помогли государству состряпать на них дело. Ох уж это его эгоистичное упражнение в добродетели. Как же права была Мирей. Надо было ее слушать!

Он лишь пытался избавиться от своих демонов. А его сегодняшняя бесцельная поездка – просто ради того, чтобы сменить обстановку. Неужели он рассчитывал на то, что страшный министр госбезопасности Эрих Мильке примет его в своем кабинете с распростертыми объятиями, начнет названивать в тюрьму и в сиротский приют, поможет семье воссоединиться ради какого-то герра Бейнса, возмущенного приезжего с Запада, старавшегося заглушить свое чувство стыда?

Но на следующее утро он все же пошел на Норманнен-штрассе. На этот раз новые охранники у входа развернули его, не вдаваясь в подробные объяснения. Сопроводительного письма при нем не было, встреча ему не назначена, и к тому же он иностранный гражданин. Он завернул за угол, чтобы не видеть здания на площади. Ему надо было подумать. У него оставался еще один бесцельный план – отправиться в Институт по делам молодежи в Людвигсфельде. Однако сегодня утром в отеле Роланд выяснил, что это не район Восточного Берлина, как он полагал, но городок в нескольких километрах к югу. И чтобы туда поехать, ему требовалась виза. Он исчерпал все возможности. Он отправился снова к контрольно-пропускному пункту «Чарли», съел сэндвич в кафе «Адлер» и сел на автобус в аэропорт.

Вернувшись домой, Роланд стал писать письма. Ему надо было чем-то себя занять, чтобы оставаться в тонусе. Он совсем утратил способность засыпать. По утрам он садился на край кровати, в полудреме, полуодетый, задумавшись – но не думая ни о чем. Или пытаясь о чем-то думать. С Мирей он не виделся. Он не сомневался, что она во всем винит его, хотя ни в чем его не обвиняла. Он писал письма о семье Хайзе в «Эмнести интернэшнл», британскому министру иностранных дел, британскому послу в Берлине, в Международный Красный Крест. Он даже написал личное письмо Мильке, умоляя его проявить к семье милосердие. Он даже солгал, упомянув, что Флориан и Рут многократно выражали свою любовь к родине и партии. Он описал отчаянное положение семьи Хайзе в статье, отправленной им в журнал «Нью стейтсмен». Но там статью отвергли, как и в других изданиях. В конце концов ее опубликовала, в урезанном виде, «Дейли телеграф». Он вернул свой билет члена Лейбористской партии. Он избегал знакомых, с которыми еще недавно спорил. Он даже не мог видеть людей из журнала «Лейбор фокус». Однажды вечером, когда он сидел перед телевизором, пытаясь убить время и заглушить дурные мысли, на его несчастье, стали показывать документальный фильм Би-би-си, в котором утверждалось, что ГДР обогнала Британию по качеству жизни. Только там не упомянули о 200 тысячах политзаключенных (по оценке «Эмнести»).

Через месяц позвонила Мирей и сообщила новости. У ее отца знакомый работал в Министерстве юстиции ГДР и передал кое-какую информацию. Не более чем намеки, предупредила она. Преступление Флориана состояло в том, что он написал статью для запрещенного издания. Против него сыграло и прошлое участие в абсурдистской постановке. А преступление Рут заключалось в том, что она не донесла на мужа, хотя и прочитала его статью. Хорошая же новость, вероятно, состояла в том, что его статья не была на тему политики и в ней не критиковалась партия. Он писал об Энди Уорхоле и о музыкальном мире Нью-Йорка. Но вот о судьбе девочек ничего не было известно.

Итак, Флориан пострадал не из-за пластинок и не из-за книг. Говоря с Мирей по телефону, Роланд постарался скрыть чувство облегчения. Через две недели Мирей опять позвонила, возбужденная, с хорошими новостями. Приговор – всего два месяца заключения, и их уже выпустили, и им вернули Ханну и Шарлотту! Девочек не поместили в приют. Когда бабушка легла в больницу, их забрала к себе какая-то тетя, жившая в соседнем Рюдерсдорфе. В конце концов, ГДР – это тебе не какая-то Чехословакия или Польша, как выразился отец Мирей. Угрозы разлучить детей с родителями-диссидентами были в ГДР распространенным способом давления, но в реальности до такого никогда не доходило. Рассказывая все это ему по телефону, Мирей расплакалась. У самого Роланда сдавило горло, он не мог выговорить ни слова. Когда оба успокоились, она выдала ему остальные новости. Семье Хайзе запретили жить в Берлине или его окрестностях. Их отправили в город Шведт на северо-востоке страны, недалеко от границы с Польшей, подальше от загнивающего Запада.

– Швед? – переспросил он.

Она произнесла название городка по буквам.

Рут не разрешили устроиться там учительницей. Она теперь работала уборщицей. Флориан получил место на бумажной фабрике. Им вменялось раз в месяц писать местному партийному начальнику отчеты о своей жизни. Но… но, как наперебой говорили Мирей и Роланд, главное, что их выпустили. Месье Лаво побывал в том городе года два назад, когда автобус с французскими туристами упал в речку. Это была та еще дыра. Огромный нефтеперерабатывающий завод, куда поступала нефть из России, целлюлозная фабрика, загрязненный воздух, убогие многоквартирные дома из панелей – так называемые платтенбау. Но… но они будут там жить вместе с дочками! Они смогут их любить и защищать. Ханне и Шарлотте был заказан путь в университет. Но это не так уж важно. Важно, что семья Хайзе воссоединилась. Местное отделение Штази и соседи-информаторы глаз с них не спустят. Но они будут вместе.

К концу разговора, перед тем как повесить трубку, Мирей и Роланд пришли к выводу, что государство все-таки осталось тюремщиком семьи. И это плохо. Конечно, это было не так уж плохо во многих отношениях. Потом он сверился со своей четырехтомной энциклопедией. Но там не было нужной ему статьи. Он нашел этот городок в географическом атласе и долго вглядывался в черную точку, пока она не начала прыгать у него перед глазами. В течение двадцатипятиминутного телефонного разговора, подумал Роланд, они в полной мере оценили моральную ситуацию в Германской Демократической Республике на примере злоключений одной семьи. От полной катастрофы до какой-никакой безнадежности. Шведт.

[62] Какая хрень! (фр.)

[63] Морин-Энн («Мо») Такер (род. в 1944 г.) – американская джазовая певица.

[64] Песня группы «Велвет андерграунд».

[65] «Слепящая тьма» – роман-антиутопия английского писателя Артура Кёстлера (1940); «Порабощенный разум» – философская притча польского прозаика Чеслава Милоша (1953); «Под знаком незаконнорожденных» – написанный по-английски роман Владимира Набокова (1947); «1984» – роман-антиутопия Джорджа Оруэлла (1948).

[66] Джеймс Гарольд Вильсон (1916–1995) – британский политик, лидер Лейбористской партии с 1963 года, премьер-министр Великобритании (1964–1976); Джеймс Каллаган (1912–2005) – британский политик, член Лейбористской партии, в 1976 году сменил Г. Вильсона на посту премьер-министра.

[67] Эдвард Палмер Томпсон (1924–1993) – британский историк и философ, социалист, участник пацифистских движений.