Упражнения: читать начало книги онлайн

Он нерешительно походил вокруг маленькой телефонной будки под лестницей в главном корпусе. В ладони он сжимал монетки для оплаты местного звонка. Но если он ей позвонит, все могло закончиться очень плохо, этот разговор мог бы стать их последним. Но он все же вошел в будку, вложил монетки в щель, уже собрался было набрать ее номер – но нажал кнопку возврата монет и выбежал. Он зашагал по территории пансиона, вышел за ограду и пошел по тропинке мимо зарослей красных, как ржавчина, папоротников к берегу реки, где они с друзьями, облачившись в комбинезоны, любили играть во время прилива. Там, присев под голый дуб, что стоял на поросшем травой пригорке с видом на первые мутные лужицы, образовавшиеся в пойме реки, он позволил себе роскошь расплакаться от отчаяния и безнадеги. Вокруг не было ни души, поэтому он дал волю слезам, что-то лопоча сквозь рыдания, потом набрал полные легкие воздуха и заорал от досады и бессилия. Он сам довел все до катастрофы. Он мог бы держать язык за зубами и не обсуждать с ней Телониуса Монка. И зачем он ее спровоцировал? Величественное здание рухнуло, храм чувственности, музыки, домашнего уюта лежал теперь в руинах. Он рыдал не оттого, что лишился радостей секса. Он рыдал от острой тоски по дому, которая никогда не выдавливала из него ни слезинки.

И все же. И все же в ту неделю он переписал сочинение о «Повелителе мух», и через два дня оно вернулось от Нила Клейтона. Он поставил ему А с плюсом[37]. Его высшая оценка за все годы обучения. Ладно, ты себя реабилитировал. Умно использовал идеи книги «Цивилизации и ее тяготы». Но не слишком увлекайся Фрейдом. На него нельзя полагаться. И помни, что тут все не сводится просто к аллегории, ведь Голдинг одно время работал директором школы и целыми днями разбирался с проказами ужасных мальчишек.

Джазовое трио провело первую репетицию. Ударник и бас-гитарист были застенчивыми одинокими парнями, которые без возражений подчинялись наставлениям мальчишки на два года их младше. На первых порах у них получался сумбур вместо музыки. Бас-гитарист только и мог что читать табулатуру[38], а ударник слишком громко колотил по барабанам. Роланд предложил ему в следующий раз использовать не палочки, а щетки. Сам он сфальшивил, когда они исполняли простенький блюз на трех аккордах. Но после репетиции все трое признались друг другу, что для первого раза получилось здорово. Еще он отлично сыграл в теннис на холоде против своего партнера по летним парным матчам и почти выиграл. Он снова общался со старыми приятелями. Они кучковались у теплых радиаторов в коридоре перед столовой – по негласному правилу, эти радиаторы предназначались исключительно для учащихся четвертого года обучения. Ребята беззлобно подтрунивали над Роландом, который так увлекся игрой на фортепьяно, что даже вставал до завтрака и шел репетировать. Он им во всем признался. У него бурная любовь со взрослой женщиной. Все расхохотались. Но, обратив свои правдивые слова в плохо скрываемую шутку, он почувствовал укол досады. Кроме того, в ту неделю он показал четвертый результат в тесте по физике, где надо было вычислить коэффициент трения, и получил на уроке хорошую оценку за перевод без словаря пяти абзацев из «Гаврского нотариуса» Жоржа Дюамеля. И еще в ту неделю он всегда вовремя сдавал все свои внеклассные задания.

А в субботу к нему подошел махонький опрятный мальчуган с торчащим, как у мышки, носиком и передал сложенный клочок бумаги. Один из ее учеников, предположил Роланд. В записке было три слова: «Воскресенье, 10 утра». Теперь отчаяние сменилось ужасом и надеждой. В тот же день после обеда он самозабвенно играл против команды Норвича. Все восемьдесят минут он месил слякоть на регбийном поле, рядом с которым высился храм, и не думал о ней. Норвич славился своими щедрыми послематчевыми чаепитиями. Так что еще на двадцать минут она была отлучена от его мыслей, покуда он сидел со своей командой и командой противника и уписывал сэндвичи. А потом была долгая поездка обратно в школьном автобусе. Он сидел на первом ряду и устало думал о своем, не обращая внимания на обычную скабрезную болтовню ребят. Он только недавно услышал выражение «слабак с безвольным подбородком», носившее явно обидный смысл. И теперь, когда автобус в сгустившемся мраке мчался в южном направлении обратно в Саффолк, он, глядя на свое отражение в окне, огорченно отметил, что у него тоже почти нет подбородка. И, проведя указательным пальцем от нижней губы до кадыка, удостоверился, что подбородок у него не выдается вперед, а представляет собой плавную равнину. И она, добрая душа, никогда не обращала на это внимания. Он еще несколько раз провел пальцем, слегка надавливая на кожу, по еле заметному подбородку. А потом попытался рассмотреть в подрагивающем автобусном окне свой профиль. Не получилось. Шансов у него никаких. Лучше, наверное, не напрашиваться к ней. Он даже представить себе не мог, что будет, когда она откроет дверь и увидит его на пороге. Им же придется вернуться к разговору о Монке. Он был готов уступить ей во всем. А если ей станет известно о его джазовом трио и она потребует от него бросить это дело, он подчинится.

К концу поездки он решил преподнести ей подарок, сувенир на память, который скажет ей все, и ему не придется подбирать нужные слова. На уроке художественного творчества он вылепил глиняный горшок – единственный, который не раскрошился во время обжига в печи. Он расписал его зелеными и голубыми кольцами. Рядом с его корпусом был разбита цветочная клумба, за которой ухаживал его приятель Майкл Бодди, одаренный художник, мастерски рисовавший акварелью свои растения. Он рисовал их все подряд, не пропуская даже самые невзрачные на вид. Но сможет ли подарок сгладить дефект внешности Роланда?

Он первым выскочил из автобуса, остановившегося около главного корпуса. Встав перед большим зеркалом в туалете общежития с позаимствованным у кого-то карманным зеркальцем, он за минуту смог убедиться, что у него самый что ни на есть нормальный подбородок. Больше никогда в жизни столь же острая для него личная проблема не будет так легко разрешена. Он вынужден был признаться себе, что пребывает в довольно странном состоянии.

На следующий день после завтрака он выкатил велосипед к клумбе Бодди и выбрал самое неприглядное растение без цветов, высотой сантиметров десять, не больше. Там было немало таких же. Высыпав в горшок пару пригоршней земли, он высадил в него растение. Он поставил горшок в свой пакет с ручками и сверху прикрыл шариками скомканной бумаги. Свернув с главной дороги направо и после Челмондистона выехав на проселок, Роланд понял, что если она его прогонит прочь, то по этому маршруту он едет в последний раз. Он сбавил скорость, стараясь еще раз оглядеть невыразительные плоские поля, вереницу телеграфных столбов на фоне серого небосвода, словно для того, чтобы вспомнить их через много-много лет, когда он состарится и забудет почти все, что с ним было.

Как только он снял пакет с руля и положил велик на лужайке перед ее коттеджем, она распахнула дверь. В выражении ее лица он не заметил ничего, что могло бы хотя бы намекнуть на то, в каком она настроении. Прежде чем они обменялись приветствиями, он вынул из пакета подарок и вложил его ей в руки. Несколько секунд она недоуменно смотрела на него.

– Роланд… Как это понимать?

Вопрос был вполне искренним.

– Это подарок, – ответил он.

– Здесь похоронена твоя отрубленная голова? Мне надо над ней заламывать руки и тосковать по тебе?

Он и бровью не повел:

– Нет, не надо.

– Тебе известна поэма Китса «Горшок с базиликом»? Изабелла?[39]

Он помотал головой.

Она затащила его в дом:

– Входи-ка, надо тебя просветить.

Вот и все, тем все и разрешилось. Они просто возобновили отношения как ни в чем не бывало. Она привела его в гостиную, где в печке пылал огонь и стол был накрыт для завтрака – что ж, ничего не мешало ему позавтракать еще раз. Она разъяснила ему смысл поэмы и рассказала про ее симфоническое переложение Фрэнка Бриджа[40]. И сказала, что у нее где-то есть аранжировка для фортепьяно, интересная пьеса, которую им бы неплохо сыграть вместе. Рассказывая все это, она, как любящая мать, пальцами убрала его упавшую на глаза челку. Но она еще и дотронулась до его губ и уронила руку ему на талию и стала теребить застежку-змейку на его эластичном ремне, но не расстегнула. Они поели овсянки и вареные яйца, обсудили ядерные ракеты, выводимые с Кубы, и статьи в газетах о туннеле между Англией и Францией, который, может быть, пророют под Ламаншем. А потом, когда они поднялись в спальню и легли в постель, она заставила его рассказать обо всем, что произошло у него за эту неделю. И он рассказал ей про регби, и про трудный теннисный матч, про свои тесты по физике и французскому, и про то, как мистер Клейтон отозвался о его сочинении о Голдинге. А когда они занялись любовью, она была с ним так нежна, а его радость так велика, что в кульминационный момент он не смог сдержаться и издал крик, который не столь сильно отличался от его безутешных рыданий на речном берегу.

Потом, когда он лежал на ее руке с закрытыми глазами, она сказала:

– Мне надо сказать тебе кое-что важное. Ты меня слушаешь?

Он кивнул.

– Я люблю тебя. Я тебя очень люблю. Ты принадлежишь мне и больше никому. Ты – мой и всегда будешь моим. Ты меня понимаешь, Роланд?

– Я понимаю.

Когда они спустились, Мириам рассказала, что их ждет поездка в Олдбург, где они послушают лекцию Бенджамина Бриттена о струнных квартетах. Роланд признался, что это имя ему ни о чем не говорит. Она прижала его к себе, поцеловала в нос и заметила:

– Нам предстоит еще много поработать над твоим образованием.

Так вот оно как, вот как все будет. Вот какой сюрприз далекие воинственные боги, Хрущев и Кеннеди, ему приготовили. Но он не рискнул подвергать опасности их примирение, подняв в разговоре с Мириам эту тему. В тот самый момент, когда она его так нежно обнимала, это было бы самоубийственной глупостью. Она снова его выгонит. Но у него в голове продолжали роиться вопросы. Зачем его прогонять, зачем причинять ему ненужные страдания и отказывать в доставляемом друг другу удовольствии из-за Телониуса Монка или даже из-за джаза в целом? Он трусил вступать с ней в дискуссии – из эгоистических соображений. Самое главное для него было то, что он прощен. Она снова подпустила его к себе, и она его любила. Раньше она сердилась и злилась, а сейчас нет. Она больше не хотела ссориться, и он не хотел. Он был тогда еще слишком юн, чтобы что-то знать о чувстве собственничества и понимать, что его интерес к джазу угрожал высвободить его из-под ее власти. В четырнадцать лет мог ли он знать, что она, в свои двадцать пять, была сама еще слишком молода? Ее ум, ее любовь, ее знание музыки, литературы, ее жизнелюбие и шарм, покуда он находился у нее в полном подчинении, служили ширмой для ее безрассудного отчаяния.

Весь ноябрь и добрую часть декабря он занимался с ней, готовясь к концерту и к экзамену по игре на фортепьяно восьмого уровня сложности, – это было сложное испытание, а он слишком юн, чтобы его пройти, как все говорили, особенно когда он сдал этот экзамен с отличием. Теперь он исполнял свои партии в дуэтах Моцарта и Шуберта, как она говорила, на три «н»: нежно, непринужденно, напористо. Их концерт в зале приемов Норвича был назначен на середину декабря. Зал был полон зрителей, как показалось Роланду, очень старых и суровых. Но когда оба пианиста, завершив исполнение, вставали перед своими полноразмерными «Стейнвеями», аплодисменты Моцарту, а потом и аплодисменты Шуберту привели его в восторг. Мириам хорошо поупражнялась с ним делать поклоны. Он бы в жизни не подумал, что обычные хлопки в ладоши могут вызвать у него такое пьянящее чувство радости. А через два дня она показала ему местную газету – «Истерн дейли пресс» – с рецензией на их выступление.

«Поистине замечательное, если не сказать историческое, событие. Мисс Корнелл хватило великодушия и проницательности предоставить своему ученику право исполнять главную партию. Одаренные юные исполнители классической музыки не такая уж редкость, но четырнадцатилетний Роланд Бейнс – это сенсация. Я был бы горд тем, что первым заговорил о его великом будущем. Он и его преподавательница ослепили нас искрометной сонатой Моцарта К.381. Однако «Фантазия» – это шедевр, значительно более сложный опус, требующий недюжинного исполнительского мастерства. Это одно из последних сочинений Шуберта, которое являет собой серьезный вызов для любого пианиста любого возраста. Юный Роланд сыграл свою партию не только с высоким техническим мастерством, но и с почти неправдоподобной эмоциональной зрелостью и невероятной проникновенностью. Я предсказываю, что через десять лет имя Роланда Бейнса будет греметь в кругах поклонников классической музыки и за их пределами. Он, говоря по-простому, блистателен. И аудитория это сразу поняла, оценила и устроила ему овацию стоя. Гром рукоплесканий, наверное, был слышан даже на Маркет-сквер».

А на состоявшемся через пять дней в школе рождественском концерте он вдруг испытал минутный страх сцены. Одна дужка его очков отскочила, и очки никак не хотели сидеть на носу. Мириам не потеряла присутствия духа и спокойно закрепила отвалившуюся дужку клейкой лентой. И они сыграли композицию лучше, чем когда-либо прежде. После концерта мистер Клэр признался, что поражен безупречной красотой их игры и что чуть не потерял дар речи во время исполнения медленной части. А в самом конце, когда преподавательница и ее ученик под всеобщие аплодисменты и крики восторгов встали из-за своих инструментов, взявшись за руки, подошли к краю сцены и стали кланяться, из-за кулис вышел тот самый крошечный мальчишечка с мышиным носиком и преподнес Мириам красную розу, а Роланду большую плитку молочного шоколада. О, юность!

[37] Соответствует нашей «пятерке с плюсом».

[38] Схематичная запись нот для струнных инструментов, в частности гитары, на нотном стане из шести линеек, символизирующих струны.

[39] Имеется в виду стихотворная повесть английского поэта-романтика «Изабелла, или Горшок с базиликом» (1818), написанная по мотивам новеллы Дж. Боккаччо из сборника «Декамерон».

[40] Речь идет об одноименной симфонической поэме английского композитора Ф. Бриджа, написанной по мотивам произведения Китса.