Гражданский справа воровал воду – тяжелейшее преступление. Солдат слева должен был его задержать. Что он и сделал, убив в процессе всю его семью. Пять невинных погибли из-за того, что эти два животных не контролировали свои действия. Они виновны. Но что есть справедливость? И какой ты себе ее представляешь? Кому жить? Кому умереть? Суди этих людей или понесешь расплату за неподчинение.
Идея в том, чтобы представить игроку бинарный выбор, в котором на самом деле больше двух вариантов. Можно было выстрелить в солдата или беженца, как игроку и приказали. Можно было уйти, напасть на снайперов, освободить заключенных, выстрелив в веревку, или вообще ничего не делать. Опять же, все сводилось к вопросу: «Что ты собираешься делать с этой пушкой у тебя в руках?» В случае с повешенными было два возможных ответа. «То, что говорит мне игра» или «То, что я захочу, черт вас подери».
Поворот заключался в том, что ни один из выборов не приводил к ожидаемым игроком последствиям. Отказался плясать под дудку Конрада и решил уйти? Снайперы убьют обоих заключенных. Напал на снайперов? Заключенные погибнут под перекрестным огнем. Освободишь висельников, выстрелив в веревку? Снайперы все равно их казнят. Мы дали игроку столько вариантов действий, сколько сумели выдумать, но ни один из них не вел к успеху. На деле единственным способом спасти хоть кого-то было подчинение Конраду. Если игрок убивал солдата или беженца, снайперы освобождали другого пленника и отпускали его восвояси.
Сцена с висельниками была нашим посланием игроку. Ты тут не главный. Этот мир не станет подчиняться твоим желаниям.
После этого мы разработали еще шесть выборов, которые отличались контекстом, но тематически были схожи. И лишь сцена с висельниками была представлена игроку буквально как выбор. Вот обратный пример: первый американский солдат, которого вы встречаете в игре, – лейтенант МакФерсон, который на ваших глазах хладнокровно убивает агента ЦРУ. Он огорошен вашим появлением и поднимает пистолет над головой, чтобы показать, что он не опасен. Вам решать, что делать с пушкой в своей руке. Можно выстрелить в лейтенанта. А можно не стрелять. Это единственные вещи, которые можно сделать с пушкой. Если вы отпустите его, он вернется с отрядом солдат и попытается вас убить. На этот раз выбора вам не дают. Один из вас должен умереть. И если вы хотите пройти игру дальше, это должен быть МакФерсон.
Позже другой агент ЦРУ по имени Риггз убеждает игрока помочь ему выкрасть городские запасы воды у людей Конрада. А потом предает его и уничтожает запасы, обрекая всех в городе на смерть от жажды. После этого он оказывается придавленным грузовиком, который медленно охватывает пламя. И просит пристрелить его: «Пожалуйста, Волкер. Не дай мне сгореть». Нажмете ли вы на спусковой крючок или оставите все как есть?
Любая другая игра отслеживала бы решения игрока во всех этих случаях, чтобы подсчитать, какой концовки он заслуживает – хорошей или плохой. Мне никогда не нравилась такая система, потому что она не реалистична. Люди не лишены изъянов. Все мы делаем ошибки. Наше единственное спасение в том, чтобы чему-то научиться и, если повезет, стать лучше. Когда игра присваивает игроку определенную концовку в зависимости от его действий в самом начале, она говорит ему: «Важно только твое прошлое. Никаких изменений во взглядах. Никаких усвоенных уроков. Неважно, кем ты стал сейчас». Нахуй этот бред.
В Spec Ops мы расставляли выборы на протяжении всего прохождения до самого конца. В финальные мгновения игрок оглядывается на все, что натворил (ничего хорошего), и то, каким человеком был. И ему приказывают судить этого человека. Или себя самого, прижав пистолет к собственной голове.
«Что ты собираешься делать с этой пушкой у тебя в руках?»
Хорошо сконструированный моральный выбор должен оставить в мозгу игрока след, как первый ожог от горячей плиты. Это его взбесит? Да. Так и должно быть. Ваше нутро подскажет вам сгладить углы, чтобы не отпугнуть игрока. Ваше нутро ошибается. Вы создали нечто чудовищное. Теперь выпустите этого зверя на волю.
Я уже слышу ваши жалкие крики из будущего: «Но-но-но-но-но-но это всего лишь просто игра!» Игра перестала быть просто игрой в тот момент, когда мы все решили, что трансгрессивность – это круто. Если мы решили поставить игрока перед мучительным выбором, то нужно стоять на своем. Игры – это искусство. Но некоторым из них не подняться выше уровня рисунков Томаса Кинкейда[29]. Искусство не должно ублажать зрителя. Оно должно выкручивать ему руки и затаскивать в темный переулок, полный дерьма и шприцев. Моральный выбор должен быть грязным, опасным и пугающим. Он должен заставлять игрока оглянуться и убедиться, что за ним никто не подглядывает. Отвращайте своих игроков. Соблазняйте их. Пусть игрокам будет настолько стыдно, чтобы им одновременно хотелось блевать и мастурбировать. Нельзя лишать их воспоминаний о том, что они натворили. И их ни в коем случае нельзя щадить.
13
Разработка никогда не меняется
Производство Spec Ops: The Line началось в 2007 году, а выпустить ее планировали в 2009‑м. Этого не случилось. К этому сроку мы успели подготовить лишь анонс. 12 декабря 2009 года мы представили первый трейлер игры на церемонии Spike Video Game Awards. Это была своего рода победа. Мы сумели выпустить хоть что-то в 2009‑м, хоть и под самый его занавес. Вместо релиза игры мы впервые представили ее миру. Все шло не по плану, но анонс дал нам столь необходимый прилив моральных сил. Люди были воодушевлены. Мы встретили 2010 год в полной уверенности, что соберемся с силами и сумеем отправить игру в магазины к концу года. Чтобы вернуться в нужное русло, нам нужно добраться до альфа-версии.
Во время разработки игра переживает множество итераций. Альфа, бета и золотой диск лишь немногие из них. Как мы уже выяснили ранее, золотой диск – это та версия программы, которая используется для печати розничных копий. Бета представляет собой игру, в которой уже воплощены все необходимые элементы. Она может быть невероятно забагованной и требовать долгой полировки, но все фичи уже на своих местах. Альфа – это та стадия, на которой ты пробуешь разные подходы и системы, чтобы остановиться на подходящем варианте. Это широкое определение. Честно говоря, каждая студия понимает под альфой что-то свое. Отчасти потому, что в игровой индустрии прижилась ужасная терминология.
Еще есть пре-альфа, которая включает все плоды разработки, сделанные до альфы. Потом начинается уже упомянутая стадия альфы. Если ваша игра в альфе, это не значит, что у вас готова альфа – это значит, что вы пытаетесь сделать альфу. Когда вы считаете, что ваша игра достигла альфы, вы выбираете альфа-кандидата – то есть ту версию игры, которая предназначена для изучения. Потом вы отправляете ее издателю, который проверяет, соответствует ли альфа-кандидат указанным в контракте характеристикам. Если билд получает одобрение альфы, значит, у вас есть на руках альфа, и вы немедленно переходите к стадии беты.
На тот момент мы пытались довести производство Spec Ops до стадии альфы. Что нам не особо удавалось. На то была прорва причин, включая проблемы разработчика и издателя, но главной проблемой был Лис. Он стал постоянно предлагать команде Yager новые фичи – всякие случайные идеи, которые, по его мнению, должны были сделать игру по-настоящему особенной. Некоторые были хороши, а некоторые совсем нелепы. Но все их объединяло одно: в игре для такого не было места.
Когда дело дошло до одобрения альфы, игра подходила под все характеристики, прописанные в контракте, но Лис по-прежнему хотел добавить в нее больше фич. Вместо того чтобы перейти к бете, было решено сделать альфу версии 2.0. Затем 3.0. И так далее. Чем дольше мы задерживались на стадии альфы, тем больше раздражения накапливалось от предложений Лиса. Хорошая идея ничего не стоит, если у тебя нет времени реализовать и отполировать ее. Мы и так отставали от графика, а каждое нововведение в глазах команды было дополнительной задержкой.
– Неужели они не понимают, что я пытаюсь помочь? – спросил меня как-то Лис. – Что я пытаюсь сделать игру лучше?
– Они все понимают, но ты мешаешь им уложиться в график. Они пытаются достичь важного для разработки рубежа, а ты нагружаешь их все новыми и новыми заданиями.
– Мы не станем выпускать игру, которая недостаточно хороша. Мне плевать, что она соответствует заявленным характеристикам.
– Тебе и Бонни стоит вместе пообщаться с командой Yager. Потому что сейчас они получают смешанные сигналы. Они словно ребенок, который пытается расправиться с домашним заданием, а ты постоянно заглядываешь к нему в комнату и предлагаешь конфетки. Ты такой говоришь: «Хотите конфетку?» А они в ответ: «Бонни сказала нам закончить задание. Она разозлится, если мы будем отвлекаться на конфетки». Но ты ведь не отстаешь. Ты такой: «Да ладно вам, это очень вкусная конфетка. Бонни поймет, если вы ненадолго отвлечетесь…» Ты давишь на них и давишь, пока они, наконец, не прогибаются. Они тянутся за конфеткой в твоей ладони, и тут у тебя из-за спины выходит Бонни и бьет их по лицу с криком: «Вы че творите?! У вас нет времени есть конфетки! А ну живо за работу!» И, как только она выходит, ты снова манишь их конфеткой.
Лис на мгновение задумался и кивнул:
– Это довольно точная метафора.
– Знаю. Не зря же вы мне платите за то, что я тексты пишу.
Мои поездки в Берлин, которые раньше были двухнедельными, вскоре растянулись до многомесячных. Моя квартира в Сан-Рафаэле стала не более чем дорогим складом. А настоящим домом стала квартира в восточном Берлине, расположенная в районе Фридрихсхайн и находившаяся на расстоянии одного квартала до Карл-Маркс-аллее. В ней не было ничего из тех удобств, что ожидают вас в гостинице: ни печенек, ни чистого белья, ни Интернета, ни телевизора, ни телефона… Словом, ни одной вещи, которая могла бы сделать мои командировки более сносными. Даже доступ к Интернету – а это самая базовая из потребностей современного человека – появлялся у меня только в рабочие часы, пока я находился в офисе Yager. Если не считать моего потрепанного за годы работы BlackBerry, Интернет был единственной ниточкой, связывающей меня с жизнью в Штатах. И пользоваться им я мог только в рабочие дни. Как-то раз в те дни мне позвонили из нашего нью-йоркского офиса и сообщили, что у меня накопился второй по объему счет за телефонные услуги за всю историю Take-Two. Не знаю, какая там была точная сумма. Но явно огромная. Я извинился и объяснил, что нахожусь в Германии и мне приходится регулярно выходить в Интернет с телефона. Эта информация дошла до Лиса, а затем и до Yager, которые наконец вручили мне ключи от офиса. Безлимитный доступ в Интернет семь дней в неделю был в моем распоряжении. До тех пор пока я был готов ходить пешком два с половиной километра от квартиры до офиса.
С этого момента работа стала моим единственным приоритетом. Если я буду работать дольше и усерднее, то в одиночку смогу дотащить кричащую и упирающуюся Spec Ops до финишной черты. Во мне говорило вовсе не это. Это было отчаяние. Как бы медленно ни шла работа над проектом, в конце дня все расходились по домам. Все, кроме меня. Я не мог уйти, пока все не будет кончено.
Чтобы ускорить процесс, я стал работать над текстом везде: дома, в самолете, на совещаниях. Я распечатал сценарий и диздок, чтобы всегда носить их с собой вместе с набором разноцветных ручек. Однажды кто-то сказал, что отредактированную мной страницу всегда можно узнать с первого взгляда. Ведь она выглядит так, будто на ней только что зарезали бомжа. С тех пор я всегда использовал разноцветные ручки – красную, зеленую, синюю, розовую, бордовую и цвета морской волны, – чтобы легко ориентироваться среди разных заметок. Но бордовая ручка всегда была и будет моей любимой. Она смешивает красный и черный так, что становится усладой для моих глаз.
Я занимался редактурой и во время обеда, и во время встреч. Когда я ненадолго вернулся в Калифорнию, Лис предложил мне присоединиться к закрытому тестированию мультиплеерного режима Spec Ops. Каждый раз, когда меня убивали, мне приходилось ждать, пока мой персонаж возродится. Этот промежуток времени был достаточным, чтобы я успел отредактировать две-три строчки. Лис оторвался от разворачивавшейся на его экране бойни.
– Ты что, сценарий редактируешь?
Я взглянул на таймер:
[29] Один из самых коммерчески успешных американских художников 90‑х, активно распространявший печатные репродукции своих работ. Многие из его картин продаются в виде пазлов, а критики характеризуют его работы как китч. – Прим. науч. ред.