У меня не было выбора, но я стоял на своем. Убеждал себя, что это край. На этот раз мы сделаем все правильно. Закончим игру. И я заполучу свободу.
«Если ты перенесешь игру еще раз, я все», – клянусь, каждый раз, когда я это говорил, я был в этом уверен.
Поработайте над игрой достаточно долго, и у вас начнут появляться сомнения. С течением времени идеи, изначально казавшиеся потрясающими, станут ощущаться старыми и затертыми. Они вам наскучат, и вы убедите себя в том, что и игроку будет скучно. Такое случается при создании любой игры. Если вы не будете осторожны, то начнете сомневаться во всей своей задумке, вплоть до мельчайшей детали. На третий год разработки Spec Ops мы уже несколько раз оказывались в этой ловушке, и это ложилось на команду тяжким грузом.
Снова оказавшись в Берлине, я обедал с Зандером – одним из дизайнеров визуальных эффектов в студии Yager.
– Я тут думал сделать маленький комикс про разработку видеоигр, – сказал он. – Под названием «Что, если бы мы делали самолеты?» И на каждой картинке будет кучка людей рядом с доской, пытающаяся разработать самолет так же, как мы разрабатываем игры.
«В полете нет ничего особенного. Любой самолет может летать. А что, если – нет, вы меня выслушайте – что, если мы засунем крылья внутрь?»
«Да говорю же я вам, как только пассажиры увидят, сколько труда мы вложили в откидные столики, им станет плевать на то, что в нашем самолете нет сидений!»
«Ну конечно, все сломается. Это очень тонкая работа!»
Каждая шутка била точно в цель, но мне было не до смеха. Я уже несколько недель чувствовал немоту в руках и начал переживать. Зандер был уверен, что все это из-за стресса и зажатости мышц. Звучало логично – у меня не было выходных с тех пор, как я перебрался в Берлин.
– Всем иногда нужен отдых, – сказал он. – Какой нам от тебя будет толк, если ты умрешь?
По совету Зандера я записался на массаж в ближайшую субботу. Это помогло. Отчасти. Ладони все еще немели, но к ним стали возвращаться ощущения. Возможно, мой друг был прав насчет зажатых мышц.
Небо в тот день было пасмурным. Пока я шел к своей квартире, небеса наконец разверзлись и пошел дождь. Я оставил зонт дома, поэтому нырнул под арку, чтобы переждать ливень. Наблюдая оттуда за каплями, осыпающими пустую улицу, я почувствовал себя одиноким как никогда. Я зарыдал так сильно, что пришлось сесть на землю. Опустив в ладони залитое слезами лицо, я осознал, что этот массаж был моим первым физическим контактом с другим человеком за без малого три месяца.
«Может, я уже умер».
Я вернулся в Калифорнию и встретился со своими коллегами, которых не видел месяцами. Кого-то из них я и вовсе видел впервые. «Наверное, мой самолет упал в океан. Или сердце не выдержало. Как бы там ни было, я умер, оказался в аду, и все вы лишь кучка ебучих демонов».
Все рассмеялись, как я и рассчитывал.
«Это единственное объяснение бесконечным переносам, которое я могу придумать. Я Сизиф, а Spec Ops – камень, который я буду катить в гору целую вечность, по шесть месяцев за раз. Ад – это не война, не боль и не другие. Ад – это надежда. Все существующее постоянно увядает, а мы всерьез верим, что станет лучше? Это даже не отрицание очевидного, это безумие.
Боюсь, поскольку я это разгадал, ад неизбежно изменится. Если я знаю, что Spec Ops никогда не будет готова, то моя надежда умирает, а кара теряет эффективность. Ад должен убедить меня в том, что я еще жив, значит, теперь игра будет готова. И я буду жить дальше, думая, что все в порядке, пока не умру однажды в больнице. Свет в моих глазах угаснет, и кто-нибудь – медсестра или уборщик – прошепчет над моим смертным ложем: “Ты был прав”. И тогда все начнется по новой».
Я подал все как надо: улыбался и подмигивал в нужные моменты. Нельзя рассказывать такие истории, не приправляя их юмором, а мне было необходимо это рассказать. Мысли сверлили мне череп и сами изливались через рот.
Есть что-то такое в процессе речи, что позволяет справляться даже с самыми мрачными мыслями. Стоит их высказать, и они теряют силу. Не полностью, но достаточно для того, чтобы говорить снова и снова, пока не вырвешься из-под их власти.
«Может, я уже умер и все это – ложь».
В один октябрьский понедельник 2011 года что-то щелкнуло у меня в голове. Мой приезд в Берлин не шел на пользу. Что бы я ни делал, это не помогало выпустить игру быстрее. Не знаю, правда ли дело обстояло так или я просто хотел себя успокоить, но я решил уцепиться за эту мысль и действовать соответственно. Я заказал у своего турагента билет до дома в один конец. На следующий день обошел команду и сказал: «Если вам что-то нужно от меня до конца недели, дайте знать, потому что я уезжаю и не вернусь». К четвергу я уехал.
К декабрю я вернулся.
За прошедший промежуток времени Лис успел вызвать меня к себе, чтобы обсудить сюжет.
– Он хорош, – сказал Лис. – Правда, очень хорош. Просто он недостаточно хорош.
Он переживал, что игра упустила момент. Выйди она в 2009‑м, как было запланировано изначально, Spec Ops была бы революционной. Однако с тех пор военные шутеры переняли мрачный тон и серую мораль, которые должны были выделить нас на их фоне. Чтобы проект оказался успешен, нам было нужно нечто новое. И это не могло быть частью геймплея – разработка достигла того этапа, когда уже слишком поздно гнаться за инновациями и сногсшибательными фичами. Единственным рабочим полем для нас оставался сюжет.
– Мне нужно, чтобы ты переработал сюжет так, чтобы он затащил на себе всю AAA-игру. – Он уже не спрашивал, что я думаю о переносе игры на полгода. Все было понятно. – Ты справишься?
– Дай мне неделю, и я что-нибудь придумаю.
Первая версия сценария словно новые отношения. Если вы приводите все элементы в движение и сосредотачиваетесь на эмоциях, а не на деталях, то это очень веселый, возбуждающий опыт. Переписывание сценария – это проблемный брак. Тяжкая и унылая работа, кажущаяся бесконечной. Изначальный запал давно иссяк. Все недочеты предстают словно под лупой, и ты начинаешь задумываться, как вообще очутился в этой ситуации. Отчасти вы вините «другого», но глубоко внутри осознаете, что видимые недостатки лишь отражение ваших собственных. Инстинкт подсказывает вам обратиться в бегство, оставить все позади и начать с ноля. С другой стороны, вы можете остаться, тратя время и силы на то, чтобы все заработало. Это и есть переписывание.
Сейчас я скажу важную вещь, так что достаньте перочинный ножик и вырежьте это на тыльной стороне ладони. Ваша первая идея – это ваша худшая идея. Если она пришла вам в голову, понравилась и вы ее записали, это еще не делает ее хорошей. Настоящее писательское мастерство проявляется в переписывании.
У каждого писателя свой подход к переписыванию. Некоторые переписывают текст постоянно. Другие прокрастинируют и тянут с работой до последней минуты. Когда приближается дедлайн, ваше тело переключается в турборежим. По венам струится адреналин, заставляя нейроны посылать импульсы быстрее и совершать больше мыслительных действий. Похожего эффекта можно достичь с использованием ряда химикатов, не все из которых являются легальными. Но ни одна из этих добавок не одарит вас главным преимуществом прокрастинации – нехваткой времени. Написание текста в последний момент не оставляет пространства для сомнений в себе. Вы написали что-то толковое или у вас просто нет времени оценить работу как следует? Нельзя знать наверняка. Возможно, вышло неплохо, и это единственное, что важно. Когда счет идет на секунды, «неплохо» – значит хорошо. Чтобы работать в таком ключе, надо быть крайне уверенным в себе и не менее глупым.