– Я хочу передвинуть срок альфы версии 3.0 еще на шесть месяцев, – сказал Лис. – Как думаешь, ты с этим справишься?
– Справлюсь, но только на шесть месяцев. Еще один перенос, и с меня хватит.
Это должно было прозвучать как угроза. Я хотел мотивировать всю команду собраться, поторопиться и закончить игру. Но угроза эффективна только в том случае, если окружающие люди верят, что ты способен ее исполнить. Тогда я этого еще не знал, но я был слишком слаб. Что бы я ни говорил и ни чувствовал, мне никогда не хватило бы сил уйти.
А Лис это знал. Он всегда это знал.
Чтобы сохранять сосредоточенность, я выработал график. Каждое утро я просыпался с подъемом солнца. Рядом с кроватью стоял деревянный стул, который я использовал в качестве комода. На нем обычно лежали аддералл, бутылка воды, наполовину опустошенная большая пачка M&M’s с арахисом и чипсы Pringles со вкусом паприки. Таким был мой завтрак семь дней в неделю.
По пути на работу каждый день я выпивал полуторалитровую бутылку газировки. Добравшись до офиса, я догонялся двумя порциями латте. На протяжении следующего часа я лазил по Интернету. Это была самая необходимая часть рабочего дня.
К моменту, когда все прибывали на работу, я просыпался достаточно, чтобы поддерживать общение подобно нормальному человеку. После этого я быстро просматривал наработки один на один с разными членами команды. Групповые разборы казались мне неуклюжими и вредоносными. Обсуждение наедине – то, что нужно. За десять минут или даже меньше можно выяснить самые важные сведения. «Над чем работаешь? Можешь показать? Доволен результатом? Я могу чем-то помочь? Сколько еще тебе нужно времени?» Это все, что мне надо было узнать.
Когда команда прерывалась на обед, я начинал писать. Меньше народу – меньше поводов отвлекаться. Сам я не принимался за еду до тех пор, пока уровень сахара в крови не падал до критической отметки, не оставляя мне выбора. После этого – вечерние встречи и финальные обзоры наработок. А как только народ валил по домам – второй раунд писательского дела.
Я работал настолько допоздна, что к тому времени рестораны и бары уже закрывали кухни. Моим единственным источником еды на ужин оставался маленький магазинчик у дома. Каждый вечер я покупал большую пачку M&M’s с арахисом и Pringles со вкусом паприки. И каждый вечер мою покупку пробивал один и тот же продавец. На протяжении семи-восьми месяцев, что я жил в таком режиме, мы обменивались одним-единственным словом.
«Привет».
У себя в комнате я съедал половину конфет и заползал под одеяло, где часами лежал без сна, пытаясь игнорировать звуки ебли этажом выше. Нет ничего хуже, чем слушать, как люди занимаются сексом, если ты не один из них. Это я знаю точно, потому что жившие надо мной ребята обладали таким ненасытным либидо, что его необходимо было утолять каждую пару часов. Каждый скрип, вздох и стон делали меня невольным участником их сношений и лишь усиливали чувство одиночества. Когда это становилось невыносимым, я выходил бродить – часами, ночь за ночью, пока мое тело не изматывалось настолько, что я отрубался намертво, не обращая внимания на звуки соседей.
И при этом мои сны каким-то образом были еще хуже реальности.
Я помню, как мне снился огонь. Горела моя квартира, и я выбежал на улицу, где собралась толпа зевак. Я наблюдал за ними. Они наблюдали за огнем. Один из людей в толпе наблюдал за мной. Он перешел улицу, подошел ко мне и перерезал мне глотку.
Я очнулся в Берлине с болью в шее. Стал искать следы крови, но не нашел на горле никаких ран. Чем это он меня? Ножницами? Ручкой? Я не мог вспомнить. То ли удар был слишком быстрым, чтобы я мог заметить, то ли сон уже развеивался. Остались только ощущения. Я хотел протереть глаза, но моя левая рука онемела. Я слышал, что левая рука немеет перед сердечным приступом. А еще знал по своему опыту, что она немеет, если ее отлежать или защемить нерв. В груди возникла слабая боль. Была ли она реальной или я ее себе надумал? До меня дошло, что я могу умереть.
У меня было два выбора: можно встать, натянуть штаны и выйти на улицу. Если у меня случится приступ, кто-нибудь увидит меня и, возможно, поможет. Или можно оставаться в постели. Не двигаться. Если случится остановка сердца, я умру через несколько минут. И все это наконец закончится.
Я оставался в постели еще на протяжении получаса. А затем, все еще не мертвый, встал и отправился на работу.
– Ужасно выглядишь, – сказал Лис. – Как будто ты вел репортаж с передовой военных действий.
– У меня проблемы со сном, – ответил я так, словно это было способно объяснить мой внешний вид.
Я прислонился к стене в кабинете Лиса в Новато. Мои глаза тонули в глубоких черных кругах. Я не брился и не стригся месяцами. Некоторые разработчики делают так в знак солидарности – никто не бреется, пока игра не будет готова. Мой неопрятный вид объяснялся полным равнодушием к собственному физическому состоянию, и это касалось далеко не только нестриженых волос. Появившаяся пару недель назад боль в шее распространилась на мои руки. Когда она дошла до пальцев, я перестал чувствовать конечности, ощущая только неопределенную немоту – такая появляется в руке, если проспать на ней всю ночь. Когда я не писал текст, то сжимал ладони в кулак, чтобы почувствовать хоть что-то.
– Как продвигается игра? – спросил он.
Мой ответ вышел непроизвольным: коротким отрывистым смешком, заставившим Лиса отшатнуться.
– Прости. Продвигается она. Игра. Продвигается.
Я увидел в глазах Лиса огонек, обычно свидетельствующий о том, что он придумал нечто остроумное.
– Похоже, ты первый сценарист, заработавший ПТСР, при том что ни разу не был на войне. Предтравматическое стрессовое расстройство!
Вместо смеха он заполучил в ответ пустой взгляд. Лис выглядел разочарованным.
– Ну, в общем… Я играл в билд, что мне прислали на неделе, и игра не в том состоянии, что я рассчитывал. Поработаем над ней еще полгода, что скажешь?
Я ничего не сказал, просто вышел вон. Лис окликнул меня уже на другой стороне наполненного людьми коридора.
– Ты куда?
– Домой. Позвони, когда решишь сделать ебаную игру.
На часах было лишь 10:00. Я пробыл на работе целых 45 минут. Лис меня не уволил.