Я использую оба метода. На протяжении создания проекта я регулярно переписываю текст, нередко с чистого листа. Так я пытаюсь полностью погрузиться в сюжет и предоставить себе максимальное число вариантов. Это не столько метод, сколько следствие одного моего глубочайшего убеждения.
Все, что я пишу, – дрянь.
Это верховный принцип и путеводная звезда всех моих трудов. Для меня готовая версия сценария – не то, что следует редактировать. Это расширенный набросок следующей версии сценария, которую я напишу с ноля. В моем рабочем процессе нет перерывов, времени подумать и поспорить с самим собой. Если я заканчиваю очередную версию ко вторнику, то в среду начинаю следующую. Любое промедление – возможность переключиться на что-нибудь еще, буквально что угодно. Писательство – это не наброски, синопсисы или групповые обсуждения. Писательство – это когда вы сидите на заднице и складываете буквы в слова. Вот где принимаются настоящие решения. Вы не знаете, стоит ли ваша история того, чтобы ее рассказать, пока не начнете ее рассказывать.
Переписывать я могу постоянно, но за финальную версию сценария не принимаюсь до последнего мига. Прокрастинация оживляет мой разум, позволяя взглянуть на работу в новом свете, говоря конкретно – через призму ужаса от приближающегося дедлайна. Словно раскаленное для ковки железо, опускающееся в холодную воду, мои идеи принимают свою окончательную форму.
За время работы над Spec Ops я уже несколько раз проходил через этот процесс. Теперь же Лис предлагал мне вернуться к фазе мозгового штурма.
Вернувшись в кабинет, я закрыл дверь и задвинул окно шкафом. Чтобы никого не видеть, и чтобы меня никто не видел. На стене висела доска. Я схватил смываемый маркер и расчертил 15 столбцов – по одному на каждую главу. На самом верху я прописал названия локаций. В каждом столбце я написал по три ключевых слова, характеризующих события главы. Как только с этим было покончено, я опустился в кресло и взглянул на доску. Так проходит мой мозговой штурм. И больше ничего.
Звучит как полная херня, но спросите любого писателя о том, как он придумывает сюжеты, и он скормит вам похожую кучу дерьма. Кто-то залезает в душ, кто-то гуляет по лесу, кто-то смотрит из окна на проезжающие поезда. Если вы ищете конкретный ответ, то вы его не услышите. Чтобы его найти, нужно смотреть на модель поведения.
Людям становится скучно. Когда им скучно, они выдумывают вещи, чтобы скоротать время. Иногда они даже погружаются в дрему. Для творческих людей дрема – научно-исследовательская работа.
Тут-то и вступает в дело моя доска. Записывая ключевые слова и пялясь на них в тишине, я замыкаю всю скуку на имеющейся задаче. Слова разжигают мои фантазии. Ко мне приходят идеи, я добавляю их на доску, и пламя разгорается. Все, что мне необходимо, – одна идея. Я могу построить на одной идее весь сюжет, просто следуя по пути действий и противодействий. Но в развитии истории я должен быть честен. Иногда у меня оказывается на руках несколько идей, но я не вижу повествовательной нити, которая связала бы их все воедино. Значит, какие-то из этих идей для сюжета не годятся. И если их не отпустить, развитие сюжета будет ощущаться фальшиво. И в этой точке я могу застрять надолго, потому что мне нравятся мои плохие идеи. Я родил их на свет, и это было волнующе. И да, я знаю, сейчас они плохо работают, но в конце концов все сложится, погодите и сами все увидите!
Это не написание сюжета – это попытка протолкнуть сюжетный элемент. Это вредно и ошибочно.
Убивайте плохие идеи. Жгите их огнем. Пусть истекают кровью в сточной канаве. Это лучше, чем запереть их в блокноте и пообещать им тайные свидания, а при каждой встрече рассказывать, будто вы ищете для них сюжет получше, чтобы они могли поселиться там навсегда и не чувствовать себя брошенными и нелюбимыми. Эта ложь – та же, что скажут вам ваши дети, когда отправят вас в дом престарелых. Скажут, что будут навещать, но в глубине души вы будете знать, что не сможете видеться с ними так часто, как вам хотелось бы. А когда они все-таки заявятся, то постоянно будут поглядывать на часы в телефонах. Им еще предстоит прожить целую жизнь. А вы ее лишь доживаете.
Иногда просто нужно отступить.
Проблема Волкера из Spec Ops в том, что он не умеет отступать. Вместо того чтобы признать ошибку, он настаивает на своем в надежде, что риск оправдается. Наша текущая версия сюжета – та, которую Лис требовал переписать, – развивалась самым очевидным образом. Чем дальше игрок продвигался в поисках Конрада, тем больше вреда Волкер приносил миру и окружающим. В конце Волкер сталкивался с Конрадом на вершине самого высокого небоскреба в Дубае. В качестве финального утверждения собственной брутальности злодей сбрасывался с высоты. Волкер побеждал, но лишь формально. В его победе не было ни радости, ни удовольствия. Он был сломленным человеком, чьи жертвы не подарили ему даже шанса всадить Конраду пулю промеж глаз.
Глядя на доску, я стал задумываться, стоило ли оно того. Мы столько раз переделывали эту игру, и вот делаем это снова. Возможно, переписывание сценария наконец сдвинет дело с мертвой точки, но нельзя знать наверняка.
Что, если мы обречены на провал и просто не можем отступить?
Спустя 45 минут после того, как я сказал Лису, что мне понадобится неделя на новый сюжет, я вернулся в его кабинет и представил финальную версию Spec Ops: The Line.
– Конрад мертв.
Лис выпрямился, сидя в своем кресле:
– Как это, мертв?
По его глазам я увидел, что моя идея нашла отклик еще до того, как я успел ее как следует объяснить. Такой же эффект она произвела на меня, когда я ее придумал.
– Волкер прорывается с боями через Дубай в поисках Конрада. Он разрушает город, жертвует своей командой – все ради того, чтобы найти Конрада. И когда он его находит, тот уже мертв. Все, через что прошел Волкер, было зря.
– Значит, Конрад убивает себя до того, как Волкер поднимается на вершину небоскреба?
– Ага. Конрад убивает себя еще до того, как начинается игра.
Лис вздохнул:
– Когда я сказал поменять сюжет, я не имел в виду переписать вообще все. Конрад постоянно присутствует в игре, говорит с Волкером по рации. А ты хочешь все это вырезать?
На моем лице нарисовалась ехиднейшая улыбка.
– Нет, я хочу это все оставить.
– Тогда с кем будет разговаривать Волкер?
– Ни с кем. Волкер – ебанутый.
Дзынь! В глубине глаз Лиса засветились маячки. Вот чего он искал.