Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Основывая колонии, «ам-йломники» часто называли их именами популярных еврейских деятелей. Одна из колоний но­сила имя Адольфа Кремье, другая — Моисея Монтефиоре. Дру­гие колонии носили названия городов, где раньше жили их ос­нователи; каждый из этих поселков должен был стать образцом «социалистического хозяйства». Колония, основанная в штате Орегон, называлась «Нью-Одесса». В этой коммуне дискусси­ям по принципиальным вопросам отводилось не меньше време­ни, чем полевым работам и садоводству. Воодушевленные стремлением вырвать человека из тины будней, молодые коло­нисты додумались до идеи создания в Америке «цивилизации нового типа». В их голове роились различные планы, которым предстояло осуществиться в настоящем или в будущем. Наибо­лее фантастический план состоял в том, чтобы использовать лесные богатства штата Орегон и близость Тихого океана: из имеющегося здесь в изобилии материала колонисты собира­лись построить крепкие, прочные суда, на которых можно будет доплыть до Сибири, а потом под покровом ночной темноты ус­троить побег некоторым ссыльным и перевезти их в Америку. Первым предполагалось вывезти из Сибири Чернышевского; задумывая этот план, его инициаторы еще не знали, что знаме­нитый революционный писатель уже находился на свободе. Впрочем, вскоре колония распалась, и члены ее вернулись в Нью-Йорк.

Постепенно распались и остальные колонии — одни рань­ше, другие позже. Когда рухнули мечты о земледельческих коммунах, открылась реальная городская жизнь во всей своей пестроте.

4

Среди разных бедствий, обрушившихся на эмигрантов, са­мым худшим были так называемые «свит-шопы».[52] Характерны­ми чертами этих потогонных мастерских была необузданная эксплуатация хозяев и бесчеловечное отношение к рабочим; когда мы теперь читаем об этих фабриках, просто не верится, что в безграничной жажде наживы люди, созданные по образу и по­добию Божьему, способны подвергать таким мучениям своих братьев, обрекая их сплошь да рядом на преждевременную смерть. Но так именно обстояло дело в Нью-Йорке, Филадель­фии, Бостоне, Балтиморе и целом ряде других городов, где ско­пились многочисленные евреи-эмигранты, выходцы из России.

«Свит-шопы» сразу протянули свои щупальцы к пришель­цам, еще не успевшим освоиться на чужбине. Не приходится, пожалуй, удивляться тому, что у многих людей, поверхностно знакомых с историей евреев в Америке, создалось впечатление, что система «свет-шопов» в Нью-Йорке и других больших горо­дах явилась как бы «изобретением» русских евреев. Это, конеч­но, не отвечает действительности: д-р Ицхок-Айзик Гурвич, один из крупнейших специалистов по вопросу об эмиграции, до­казал на основании бесспорных цифровых данных, что система «свет-шопов» возникла задолго, лет за пятьдесят до начала мас­совой иммиграции русских евреев в Америку[53].

В еврейской литературе, главным образом в очерках 3. Либина, мы находим описание того, что вытерпели еврейские иммигранты, обреченные на рабский труд в «свит-шопах». Изобразил эту жизнь в своих стихах и поэт Морис Розен­фельд, которому суждено было самому испытать всю горечь потогонной системы. В одном из своих стихотворений он по­мещает «свит-шоп» на символическом «перекрестке горя и бе­ды»; изображая трагедию людей, работающих там до полного изнеможения, он подмечает еще один трагический аспект тог­дашней еврейской жизни — ее хаотичность: в доме, где поме­щается «свит-шоп», на одном из этажей находится небольшая синагога, а на другом — кабак, где люди пьют и кутят напропа­лую, ибо для них все на свете — трын-трава... Вот это стихо­творение:

В нашей мемуарной литературе мы находим описания, даю­щие яркое представление о «свит-шопах». Одно из них принад­лежит человеку, на которого можно вполне положиться, ибо он сам проделал этот крестный путь, будучи одним из первых им­мигрантов в эпоху массового переселения:

Никто до сих пор не потрудился собрать статистические дан­ные о жертвах потогонной системы, безвременно сошедших в могилу. Не подлежит сомнению, что были десятки тысяч таких жертв.

В эти тяжелые годы еврейские рабочие еще не были органи­зованы, среди них не было никаких профессиональных органи­заций. Но и в эти годы уже делались попытки борьбы с эксплу­атацией, и это в конце концов подготовило почву для професси­ональных союзов, которые приобрели доверие рабочих. С мо­мента их возникновения борьба ведется организованно, и стач­ки приобретают такой характер, что даже самые закоренелые скептики должны были убедиться в существовании сплочен­ных кадров, готовых самоотверженно защищать интересы рабо­чих. Люди рисковали жизнью при пикетировании; и стар и млад дружно маршировали, не зная страха. Стачки следовали одна за другой, и в конце концов рабочие добились отмены «свит-шопов».

Главную роль в этом движении играли выходцы из России, уже начавшие понемногу осваиваться с Америкой. Среди них наряду с людьми физического труда были молодые пионеры-интеллигенты из группы «Ам-йлом». Благодаря их усилиям, из среды людей, работавших иглой, выросли с годами две такие могущественные и влиятельные организации, как Amalgamated Clothing Workers Union и International Ladies Garment Workers Union.

Одним из основателей и главных деятелей «Амалгамейтед» был Сидней Гилман; после его смерти это место занял Яков Потофский. Среди людей, стоящих во главе «Интернешнл», большую роль играли Беньямин Шлезингер и Морис Зигман. А если «Интернешнл» стал могущественной организацией и добился такого влияния, о каком не могли мечтать его основате­ли, он обязан этим прежде всего Давиду Дубинскому, который еще в ранние годы заплатил ссылкой в Сибирь за свою револю­ционную деятельность. Это было в 1908 г., но Дубинский до сих пор сохранил живые воспоминания о том времени, когда его ду­шой владел подлинный энтузиазм — этот энтузиазм, по его сло­вам, помог ему впоследствии в его работе в американском рабо­чем движении.

5

Существенно отметить одну бытовую особенность описы­ваемой нами эпохи: жители еврейских кварталов Нью-Йорка и других больших городов проводили обычно часы досуга на улице; в рабочей среде понятие «дом» было фикцией; счита­лось, что в жилом помещении каждая пядь должна быть ис­пользована в практических целях. Люди зарабатывали гроши, детей надо было обуть и одеть, взносы за купленную в рас­срочку мебель необходимо было уплачивать вовремя, иначе фирма имела право ее отобрать. Вдобавок каждый эмигрант считал своим долгом копить деньги на «шифскарту» для род­ных, оставшихся в России. Поэтому в убогих квартирах сдава­лись углы многочисленным жильцам; по ночам всюду, где хва­тало место, расставлялись складные кровати, а полы были сплошь устланы матрацами и сенниками, на которых спали ночлежники.

В квартирах царили грязь и беспорядок. Было трудно отли­чить людей от груд тряпья не только в ночной темноте, где они валялись на полу как попало, но и при скудном дневном свете: солнечный свет сюда почти не проникал. Тяжкое бремя ложи­лось на сердце; вся обстановка рождала чувство подавленности. А в жаркие летние дни люди буквально задыхались.

Неудивительно, что обитателей этих жилищ тянуло на ули­цу, и тротуары были постоянно запружены народом. Старики, матери семейств, а иной раз и отцы, рассаживались на ступень­ках домов, на «свежем воздухе», толкуя обо всем, что на ум взбредет; между собеседниками завязывались дружеские отно­шения, но нередко разговор заканчивался ссорой. Для детей, ко­торые в душном, грязном жилье чувствовали себя как в клетке, жизнь тоже протекала на улице. Порой возникало особенное оживление на улице, когда торговцы с измученными, поблекши­ми лицами разносили товар, разложенный на ручных тележках и лотках.

И чего-чего только не было в продаже в кварталах евреев-эмигрантов в Нью-Йорке и других городах! Продавали вкусный горячий горох и молочные «кныши». А неподалеку продавались певчие птицы, преимущественно канарейки.

Всякая купля-продажа обычно сопровождалась и причита­ниями, и выкриками; люди метались, словно земля горела у них под ногами; им, по-видимому, казалось, что в Америке нельзя за­работать кусок хлеба иначе, чем в атмосфере лихорадочной су­толоки. А речь шла о бананах — три банана за пять центов или о носках — пять центов пара.

И разносчики еврейских газет тоже выкрикивали названия нараспев, орали, метались из стороны в сторону, словно только что выскочили из горящего здания, пытаясь перекричать один другого — Форвертс! Варгайт! Тогблат! Морген-Журнал!

Процесс уличной купли-продажи часто сопровождался ме­лодиями русской шарманки, которая среди еврейской детворы в Америке была не менее популярна, чем в городах и местечках России. Никто здесь не удивлялся внезапному переходу от про­тяжной русской песни «Разлука ты, разлука» к задушевному ев­рейскому религиозному напеву.

Незадолго до конца первой мировой войны начали понем­ногу исчезать навыки этой уличной купли-продажи. Кое-кому из тех, кто в былые дни оглашал криками улицу, расхваливая свой дешевый товар, удалось открыть собственный магазин даже на Бродвее, а то и на самой Пятой Авеню. Удачливые дельцы стали переселяться из кварталов, населенных еврей­ской беднотой, в комфортабельные большие дома «Ап-тауна», и вскоре в далеких частях Нью-Йорка и Бруклина выросли новые кварталы. Евреи уже пустили прочные корни в амери­канскую почву. Эмигранты почувствовали себя гражданами. Об этом свидетельствуют успешные социалистические кампа­нии большого охвата, которые велись из года в год и способст­вовали оздоровлению атмосферы на Ист-Сайде: оттуда мало помалу изгонялись коррумпированные политиканы, поддер­живаемые порой ревнителями благочестия и попирающие честь и достоинство народа. В американский Конгресс был из­бран Меир Лондон, — первый еврейский депутат, социалист, высоко ценивший и культурное наследие, вывезенное из Рос­сии, и те идеи свободы и демократии, которые дала ему Аме­рика. Его выступления в Конгрессе подняли престиж нью-йоркских евреев во всей стране. Еврейское население росло в Америке с такой быстротой, что трудно было не считаться с этим фактом: за 36 лет — с 1881-го до 1917 г. в Соединенные Штаты переселились из одной только России два миллиона евреев.

6

Говоря о том, что создано было в Америке русскими евреями, мы должны на первом месте поставить печать. Еврейская печать играла огромную роль. Значение ее заключалось прежде всего в том, что она помогала пришельцам освоиться с новой обстанов­кой, в которой они чувствовали себя чужими.

Нигде не удалось евреям создать на своем языке такие пери­одические органы, как в Америке. Они наложили свою печать на всю еврейскую жизнь и стали тем фундаментом, на котором вы­росло здание еврейской литературы.

Следует отметить любопытное явление: газета, основанная партийными людьми в целях воздействия на еврейские рабочие массы, мало-помалу становится приютом для целой группы та­лантливых еврейских беллетристов. Некоторые из них начали свою литературную деятельность в Америке, другие успели при­обрести известность еще в России. Я имею в виду прежде всего еврейский социалистический орган «Форвертс», начавший вы­ходить в 1897 году.

«Форвертс» ввел обычай, что уплата гонорара сотрудни­кам-беллетристам производится каждую неделю; это было но­вовведением в еврейско-американской печати. Его примеру вскоре последовали другие газеты. Когда знаменитый писа­тель Шолом-Алейхем приехал в Америку, «Тог» включил его в число сотрудников, получающих гонорар в конце каждой не­дели, и он начал печатать там свою автобиографию. Это было в 1915 году.

А годом позже, когда Шолом-Алейхем перешел в «Вархайт», в «Тоге», как и в «Форвертсе», продолжал действовать модус, обеспечивающий беллетристов недельным гонораром, — сохра­нившийся и впоследствии, когда «Тог» после объединения превратился в «Тог-Морген-журнал». Самые лучшие произве­дения еврейских беллетристов, — таких, как Шолом-Аш, Аб­рам Рейзин, 3. Шнеур, И. И. Зингер, Давид Пинский, Леон Ко­брин, 3. Либин, Иосиф Опатошу появились впервые в еже­дневной печати, а позже к этому списку прибавился также Иц­хак Башевис.

Самый факт вовлечения в ежедневную печать выдающихся еврейских писателей на основе постоянного гонорара, — либо в качестве беллетристов, либо для всякой другой редакционной работы, имел крупное значение в развитии еврейской печати в Америке. Романисты и поэты подняли стилистический уровень газет, усовершенствовали язык, внесли чеканку фразы, придали образность, выразительность, усилили элемент фантазии и глу­бины в публицистике. Особенную роль в этом отношении сыг­рали Абрам Лесин и Морис Розенфельд, как и другие, пришед­шие им на смену публицисты, занявшие видные посты в жур­нальном мире, как Цивьен (д-р Б. Гофман), д-р Исер Гинзбург, М. Ольгин, д-р Абрам Коральник, которые, подобно беллетрис­там, высоко ценили литературную форму и считали, что важно не только то, что пишется, но и как пишется. Крупные заслуги в этой области имеет также Хаим Гринберг, редактор журнала Поалей Цион в Америке «Идишер Кемпфер». Наряду с ними следует отметить имена Хаима Либермана, Давида Эйнгорна, Якова Гладштейна, Арона Цейтлина и Б. Шефнера. Характер­но, что ряд еврейских публицистов в Америке дебютировали в начале своей деятельности в качестве беллетристов. К этой же категории принадлежит д-р Л. Фогельман, прибывший в США после первой мировой войны, который начинал в России, как русский беллетрист и только в Америке перешел к публицисти­ке на идиш, где вскоре привлек внимание своим легким и яс­ным стилем и к концу 40-х гг. занял пост помощника редактора «Форвертса».

Едва ли найдется на свете много газет, которые уделяли бы беллетристике и поэзии столько места, как это делают органы еврейско-американской печати. В этом сказалось прежде всего влияние А. Кагана, который и сам был и беллетристом и публи­цистом. На роли А. Кагана, редактора «Форвертса», газеты, ко­торая помогла еврейским рабочим создавать профессиональные союзы и поддерживать боевой дух в их рядах в дни испытаний, следует особо остановиться. Это нужно сделать не только пото­му, что А. Каган играл большую роль в жизни американского ев­рейства, но и потому, что он остался на всю жизнь типичным русско-еврейским интеллигентом, что не мешало ему чувство­вать себя настоящим американцем, тесно связанным с амери­канской культурой и общественной жизнью. Но в то же время никто из его соратников — еврейских социалистов не ощущал себя в такой мере евреем, как Каган. Дело было не в языке. Ибо его волновало все, что касалось судеб еврейства, как в дни исто­рических бурь, так и в пору сравнительного затишья. Во всякую работу, которая была ему идейно близка, он уходил с головой. Идя своим собственным путем, он решил употребить все свое влияние на еврейских рабочих в Америке, чтобы побудить их помогать созданию еврейского «ишува» в Палестине, а спустя ряд лет — созданию еврейского государства. Стимулом к этому послужила поездка в Палестину в 1925 г. Каган вернулся оттуда энтузиастом.

А. Каган оставался на посту главного редактора «Форвертса» свыше пятидесяти лет; в сущности, он был признанным главой всей еврейско-американской печати. Он умер в возрасте 91 года, прожив долгую жизнь, богатую делами, создавшими ему славу в еврейской среде. Его место в редакции занял Гилель Рогоф, при помощнике редактора д-ре Л. Фогельмане, — сохранивший прежнее направление газеты.

Если выходцы из Восточной Европы вскоре по приезде на­учились понимать и ценить значение американской демократии, они обязаны этим ряду выдающихся деятелей еврейской печати и среди них Г. Рогофу, автору пятитомной «Истории Соединен­ных Штатов» (1925—1928 гг.) и публицистических статей, по­священных бытовым и политическим проблемам Америки. Он очень много сделал для приобщения евреев эмигрантов к амери­канскому укладу жизни.

[52] Потогонные мастерские.

[53] Д-р Ицхок-Айзик Гурвич, «Immigration and Labor», стр. 362— 364, пересмотренное 2-ое издание, 1922. Это исследование до сих пор считается одним из наиболее серьезных английских трудов по этому вопросу. Автор ее коснулся вопроса об эмиграции также в 1-м томе своих «Избранных произведений», вышед­ших на идиш. Мы читаем там на стр. 97-й: «Что касается потогонной системы, нужно констатировать, что она возникла не с появлением ев­рейских рабочих, а существовала целых 50 лет до того, как началось пе­реселение евреев в Америку. В 1828 году сочувствующий рабочим жур­налист Мартин Кери установил, что в Нью-Йорке, Бостоне, Филадель­фии и Балтиморе в «свит-шопах» работает около 20000 женщин».