Россия в шубе. Русский мех. История, национальная идентичность и культурный статус: читать начало книги онлайн

Прежде чем перейти к следующей главе, связанной уже с новым, имперским периодом в истории меха, необходимо сделать небольшое отступление. Это поможет лучше понять то важное место, которое он занимал в обрядах и обычаях русского народа. Большинство этих обычаев сложились уже к XVI веку, пережили свой расцвет в XVII веке, а затем переместились в область низовой культуры с ее простыми культурными смыслами.

Начнем с рассмотрения свадебного обряда, который по праву считается одним из самых архаичных ритуалов в системе русских празднеств. При систематизации магических действий, которые совершались на русских свадьбах, были выделены восемь типов магических обрядов; особую роль получила оплодотворяющая (карпогоническая) магия, обеспечивающая молодым плодовитость, богатство и достаток[307]. Для реализации этой функции народная традиция привлекала шубы, сырые шкуры и выделанный мех[308].

Судя по сохранившимся источникам, эти составляющие были частью свадебного обряда уже в XVI веке, а возможно, и гораздо ранее этого времени. По «Домострою», литературному памятнику XVI века, свадебный чин открывался сговором, где будущий тесть вручал жениху традиционные для русской культуры дары – кубок, отрезы дорогих тканей и сорок соболей. Так, Борис Годунов, решив выдать дочь за шведского принца (1599), щедро одаривал будущего зятя серебряной посудой, бархатом, атласом, парчой, драгоценностями, лошадьми в богатом убранстве и многими сортами «всякого рода пушнины»[309]. Второй день сговора был отмечен женскими дарами – от будущей тещи к матери жениха; дарами были все те же ткани и соболя.

Свадебные наряды гостей и действующих лиц обильно украшались мехом. Нарядом новобрачной в первый свадебный день была шубка; сваха надевала бобровое ожерелье, шубку, зимой – каптур. В каптурах, шубках и бобровых ожерельях были и «боярские боярыни» со стороны невесты; в меховых шапках – «поезжане» жениха. На второй день свадьбы новобрачная надевала «летник бел, шубку золотную, шапку горлатную».

Рядом со свадебной постелью были приготовлены две нагольные шубы – для жениха и невесты; они надевались непосредственно перед интимной близостью. По всем четырем углам свадебной постели ставилось угощение «с розным питием, с меды и квасы», украшенное связками из пары соболей. Еще одна пара соболей требовалась для обряда венчания – «а как венчаются, на подножие положити пара соболей, разняв – под новобрачного соболя, а под новобрачную – другой»[310].

Соболями украшался и свадебный пир: так, на пиру Василия III и Елены Глинской (1526) местá для новобрачных были убраны двумя сороками черных соболей; третий сорок служил для опахивания (обмахивания) жениха и невесты. Брачные свечи стояли в подсвечниках, обогнутых самыми дорогими соболями[311]. Важной частью обряда считалось «осыпание» новобрачных, которое «представляло собой перемешанные с хмелем монеты, кусочки шелка и двадцать семь „лоскутковъ собольихъ“. Осыпание… новобрачных… символизировало укрепление здоровья, репродуктивной силы молодоженов, привлечение в их семью счастья и богатства»[312]. Молодых осыпали дважды – во время обряда чесания волос и перед спальным покоем. В церкви соболей бросали под ноги новобрачным.

В народной среде заменителем соболиного меха мог выступать мех куницы – ближайшей родственницы соболя, чей мех внешне несколько похож на соболиный. В это же время складывается песенная традиция свадебного обряда, где невеста сравнивается с куницей:

В другой песне пелось:

Великорусский свадебный песенный фольклор называл жениха соболем, а невесту «черной куньею»; во время малороссийской свадьбы специальные обрядовые присловья изображали жениха как ловца-охотника, а невесту как объект ловли – куницу. Некоторые этнографы прошлого связывали это с тем, что в славянской древности за невесту брали княжескую подать черной куницей[315]. Здесь следует видеть, скорее, народные представления о высокой ценности пушнины: сравнение жениха с соболем, а невесты с куницей было связано с восприятием ценных сортов меха как символа семейного богатства, которое традиционно желали молодым. В то же время это название могло уходить корнями к древней традиции свадебного выкупа за невесту, когда вместо денег использовались куны (шкуры куниц). Показательно, что «свадебная куница» или «девичье куние» – выражения, употребляемые для обозначения выкупа за невесту даже в XIX веке[316].

Рассмотрим еще один замечательный пример «мехового» свадебного обычая: встречая жениха, молодая набрасывала на плечи соболью шубу (либо другую меховую одежду, по своему достатку), а затем низко кланялась суженому. Это действо известно уже в первой половине XVII века. Вот что сообщает иностранный путешественник Адам Олеарий, побывавший в России в 1630-х годах: «Когда невеста узнает о прибытии новобрачного, она встает с постели, накидывает на себя шубу, подбитую соболями, и принимает своего возлюбленного, наклоняя голову»[317]. Здесь же стоят несколько мальчиков с факелами, – продолжает Олеарий, – которые удаляются перед ритуальным кушаньем молодыми каши, получив по паре соболей. Путешественник описывал свадьбу знати, но, надо полагать, что аналогичный обычай был распространен и в народной среде, с той только разницей, что здесь задействовались овечьи шкуры и тулупы[318].

Символическое надевание шубы – действие, указывающее на готовность невесты к принятию новой социальной роли, связанной с продолжением жизни, а значит, и с обеспечением благополучия рода[319]. Знаковый символизм шубы как главного атрибута богатства и процветания рода схожим образом проявлялся в другом обряде передачи шубы – от отца к сыну. Суть церемонии заключалась в том, что глава семьи (как правило, купец) в старости, отходя от дел, передавал свою шубу наследнику – старшему сыну (в другом случае шуба давалась преемнику главы семейства на время празднеств)[320]. Тем самым ответственность за процветание дома ложилась на плечи наследника вместе с шубой.

Еще один «меховой» обычай заключался в том, что жених и невеста, будучи за праздничным столом, садились вместе на косматую шкуру или же на лежащую мехом наружу шубу; меховыми шкурами были застелены и сани, в которых молодые отправлялись к венчанию. Как считалось ранее, целью описанных действий было избавление молодой семьи от всевозможных злых чар[321]. Полагаем, что это было не так. Подобные действа были, безусловно, магическими, но, скорее, направленными на призыв мощной плодотворной энергии. Именно поэтому жених и невеста должны были как можно больше и чаще соприкасаться с мехом до завершения бракосочетания. С этой же целью свадебное одеяло изготавливалось из меха или заменялось шубой. В одной свадебной песне пелось:

Показательно и то, что «свадебный поезд» и особенно сани невесты щедро украшались лисьими хвостами[323].

Свадьба была не просто развлечением, но состояла из множества сложных ритуалов, поскольку с древности была связана с функцией выживания: с союзом мужчины и женщины, с продолжением рода, без которого прекратится сама Жизнь[324]. Именно в таком контексте и следует рассматривать использование меха в свадебной обрядности.

Нетрудно заметить, что значительная часть церемониала свадьбы была связана с вывернутыми наизнанку шкурами или шубами[325]: молодые сидели на шубе «мехом наружу»[326] и участвовали в многих других действах (встреча молодых, усаживание их на свадебную постель, кормление молодых кашей), где распорядительница свадьбы («большая сваха») была одета в вывернутую шубу либо в две шубы сразу: одну, надетую обыкновенно, «мехом внутрь», другую – «мехом наружу»[327]. Так на свадьбе великого князя Василия Ивановича (первая треть XV века) большая сваха «положила на себя две шубы, одну по обычаю, а другую навыворот»[328], таким образом превращаясь в большого медведя – покровителя молодых[329]. В шубе «мехом наружу» молодых встречала мать жениха или невесты у дверей спальни, бросая в них специальное «осыпало» с меховыми лоскутками[330].

Чтобы лучше понять сакральное значение вывернутого меха в свадебной церемонии, следует вспомнить и о других «меховых обрядах», распространенных в народной среде. Конечно, прежде всего, это святочный обряд (время от Рождества до Крещения)[331].

Празднества на Святки были временем безудержного веселья, разгульного пира, шумного карнавального действа[332], где важнейшее место занимала смена одежд, среди прочего – ряжение в шкуры и вывернутую меховую одежду, в рваную одежду[333]. Тем самым изображали духов умерших предков и представителей иного мира, где все противоположно нашему миру, все перевернуто с ног на голову[334]. Появление духов предков на святки связано с тем, что именно в это время стираются границы календарного цикла: зима и холод уступают место весне и теплу, день начинает увеличиваться. Шумные святочные гуляния были пограничным периодом, знаковым символом важных перемен[335]. Свадьба была таким же пограничным временем, как и период святок, но только индивидуальным, личностным. Невеста перед свадьбой готовилась к новой жизни: она «умирала» и «воскресала» вновь для исполнения новой для нее социальной роли жены и матери[336].

Немаловажно, что святки были аграрным праздником, и магия святочных ритуальных действий была целиком направлена на будущий урожай[337]. Именно поэтому ряженые изображали предков-помощников, представителей иного мира, влияющего на стихии природы, которые – при правильно исполненном обряде – могут помочь людям обеспечить благополучный сев и обильный урожай[338]. Так в обрядовой практике отразились древние ритуалы, связанные с магией плодородия[339]. Не случайно участники свадьбы, надевая шубу навыворот, исполняли обряд ряжения, обращенный к иному миру. У духов предков-покровителей просили поддержки молодым, имитируя их участие в свадебной церемонии[340]: считается, что еще со времен славянской древности центром святочной обрядности был бог Велес, бог плодородия, которого изображали в большой лохматой медвежьей шкуре[341].

Оригинальное развитие свадебного «медвежье-мехового» сюжета представляет народная сказка «Вошья шкура», где главная героиня – бедная молодая девушка, бесприданница, откормила вошь до огромных размеров[342]. Ее отец, местный поп, понес вошью шкуру на базар, но никак не мог ее продать. На обратной дороге предприимчивый герой дает слово отдать дочь замуж за первого, кто угадает, чью шкуру он несет. Этим первым догадливым встречным оказался медведь.

Пришлось попу отдать девушку за медведя («Что поделаешь? Ответ дороже денег»). И вот «свадьбу стали делать, за стол пришли, и эта с медведем садитсе», – сообщает рассказчик. Медведь посидел немного у своей невесты и вдруг решил выйти из избы, а взамен вернулся уже настоящий красавец, «ни в сказке сказать, ни пером описать». В разгар веселья невеста решает сжечь сброшенную героем медвежью шкуру, чтобы тот навсегда остался человеком. После этого новобрачный исчез: «вышел на улочку, и след простыл», а девушка, конечно же, отправилась его искать.

Долгими были поиски суженого. Помогла древняя старуха, которая намекнула девушке, что ее молодой супруг скоро станет мужем для другой («Нет, – говорит, – девка! Тебе его не видать! Не надо было жгать шкуры, а то скоро свадьба – он женитсе, заставит она его»). Оказалось, что человек-медведь теперь обязан жениться на Бабе-яге; героиня вступает в борьбу со злодейкой, и все заканчивается благополучно. Так с приобретения такой незначительной, совершенно никому не нужной шкуры, как вошья, начинается история девушки, удачно вышедшей замуж и после различных испытаний ставшей богатой. Присутствует здесь и медведь, делающий героиню счастливой.

Вывернутую наизнанку шкуру надевали не только на свадьбу и не только во время святок. Вывернутая шуба использовалась для обряда изгнания кикиморы: на ней кикимору якобы отвозят из избы в лес. Если крестьянин долго не мог выйти из знакомого ему места в лесу, полагали, что его «водил» леший. В этом случае следовало вывернуть шубу мехом наружу (считалось, что примерно так выглядит и сам леший), и тогда можно с легкостью найти дорогу[343].

На праздник Крещения совершали обряд «освящения скота»: его участниками были мальчик с иконой, крестьянин со святой водой, другой крестьянин с топором и еще один – в вывороченном тулупе. Они обходили хлев, где держали скотину[344]. Здесь мех вновь выступал атрибутом соприкосновения с иным миром, с миром умерших предков, у которых участники обряда просили помощи, имитируя защитные действия[345]. Представления о связи вывернутой шубы с иным миром проявили себя и в практике гадания, которое часто совершалось на разостланной шубе[346].

В. И. Даль, рассуждая о народной традиции «окручиваться» – наряжаться в вывороченные тулупы, писал о вере славян в приносящие дождь облака – огромная шкура, и даже само слово «облако» происходит от «облачения» (одевания)[347]. Другой собиратель народных поверий, А. Н. Афанасьев, отмечал, что мех и шкура были архаичными символами дождевых облаков[348]: «вывороченный тулуп, овчина и соболя предохраняют жениха и невесту от действия нечистой силы и злых чар, наделяют их плодородием, счастьем и богатством: те же самые дары сулят и дождь, оросивший юную чету в день свадьбы»[349]. Сопоставление облаков, полных водой, столь ценной для крестьянского хозяйства, с мехом и шкурой не случайно, как и связь меха и дождя в день свадьбы – все они приносили молодым искомые плодородие, счастье и богатство. Так проявлялась важнейшая сакральная функция меха, связанная с процветанием и продолжением людского рода.

В одной свадебной песне цель брака – умножение человеческого рода – подчеркивается через образ горностая:

В другой песне горностай летел через сад и уронил перо (так!), что стало знаком для молодой девушки: ей скоро предстояла свадьба[351]. Именно горностай, известный своим ценным мехом, здесь выполняет функцию предвестника нового этапа в жизни молодой женщины. В другой игровой хороводной песне поется про зайца, который обходит девушек и просит у них горностая:

В итоге заяц выбирает одну девушку, которую подруги наряжают и отдают ему. Заяц, как известно, в русских народных представлениях связан с эротическим началом[353]. Учитывая, что обычным содержанием хороводных игровых песен было знакомство с противоположным полом и ожидание будущей брачной жизни, мы видим, что свадьба решительно не могла обойтись без меха в своих ритуалах.

Очевидная связь меха с идеей плодородия и благополучия проявлялась и в иных ритуальных действиях: часто – в заговорах, связанных с семьей. Так, мать читала для сына заговор «на укрощение злобных сердец»: «Сажусь в сани, крытые бобрами, и соболями, и куницами. Как лисицы и куницы, бобры и соболи честны и величавы между панами и попами, между миром и селом, так мой нарожденный сын был бы честен и величав…»[354] Ребенку стригли волосы, посадив его на мохнатую шубу: считалось, что тем самым обеспечивается его богатое и благополучное будущее[355].

Бок о бок с ритуалами плодородия бытовала магия, направленная на нужды домашних животных, птицы и хозяйства в целом. Мех был неотъемлемой частью охранительных обрядов и заговоров, направленных на защиту скотины. На Рождество крестьяне стелили на лавку шубу и просили священника сесть на нее: считалось, что после этого «наседки будут… хорошо садиться на яйца и ни в одном из них не замрет зародыш»[356]. В другом случае, чтобы наседка хорошо неслась, под нее клали яйца, которые предварительно держали в меховой шапке, шубе или вообще в любой меховой вещи[357].

[307] Кагаров Е. Г. Состав и происхождение свадебной обрядности // Сб. МАЭ. Т. VIII. 1929. С. 152–195.

[308] Использование шкуры в обрядах, связанных с рождением, зафиксировано у многих народов, находящихся на первобытной стадии своего развития. См.: Фрезер Д. Д. Фольклор в Ветхом завете. М., 1989. С. 246–248.

[309] Маржерет Ж. Состояние Российской державы… С. 47.

[310] Домострой. С. 194–220.

[311] Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 139.

[312] Михайлова И. Б. В нежных объятиях ласкового зверя… С. 23–49.

[315] Там же. С. 163, 289; Забылин М. М. Русский народ… С. 133.

[316] Там же. С. 134.

[317] Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 378.

[318] Афанасьев А. Н. Мифология Древней Руси. Поэтические воззрения славян на природу. М., 2007. С. 215.

[319] Ляпин Д. А. Мех как элемент русской традиционной свадебной обрядности // Вестник славянских культур. 2021. № 61. С. 8–19.

[320] Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 77.

[321] Там же. С. 163; Забылин М. М. Русский народ… С. 166–167.

[323] Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 160; Кутепов Н. И. Царская охота… С. 21. На Руси женские выезды исстари украшались наряднее прочих: «волчьими, лисьими, собольими хвостами, кольцами, цепочками и круглыми шариками, в виде львиной головки, и покрывались попонами из бархата или объяри, обложенными золотою и серебряною бахромою с кистями по углам», что приводило свидетелей этого великолепия в изумление (автор этого свидетельства Павел Алеппский путешествовал по России вместе со своим отцом, антиохийским патриархом Макарием, в 1654–1656 годах). См.: Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. СПб., 1860. С. 121. Говоря о выездах царицы, прежде прочего вспоминают соболиные, волчьи или лисьи хвосты, которыми увешивались лошади. См.: Стрейс Я. Три путешествия. М., 1935. С. 168. Хвосты привешивались к упряжи санника, к шее и под дугой. См.: Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг старинных дворцовых приказов 1584–1725 г. Вып. 1. М., 1877. С. 128; Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг старинных дворцовых приказов 1613–1725 г. Вып. 2. М., 1883. С. 503; Дженкинсон А. Путешествие из Лондона в Москву 1557–1558 гг. // Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М.: Соцэкгиз, 1937. С. 80.

[324] Гура А. В. Свадебный обряд // Славянские древности. Т. 4. С. 544–547.

[325] См. также: Толстой Н. И. Выворачивание // Славянские древности. Т. 1. С. 465–466.

[326] В одной из свадебных песен, которая исполнялась во время того, как молодые сидели на вывороченной шубе, пелось: «Будь, зятю, добресенький / Як кожух теплесенький / Будь, зятю, богатий / Як кожух волохатий (волосатый. – Б. Ш., Д. Л.)». См.: Афанасьев А. Н. Мифология Древней Руси. С. 215. Песня XIX века.

[327] Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 164, 188.

[328] Понырко Н. В. Святочный и масленичный смех // Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси Л., 1984. С. 172.

[329] Михайлова И. Б. В нежных объятиях ласкового зверя… С. 23–49. Распорядительница (также «тысецкая») усаживала молодых на постель, предварительно осыпав деньгами, и сытно кормила их. В некоторых вариантах этого обряда молодых встречала сваха в шубе наизнанку. В другом случае отец и мать невесты надевали вывернутые шубы, а крестный отец брал жениха за руку также накинутой на руку вывернутой шубой, чтобы вместе с дружкой подвести к родителям для благословения. См.: Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 164, 188, 218.

[330] Понырко Н. В. Святочный и масленичный смех. С. 172.

[331] Веселовский А. Н. Судьба – доля… С. 408; Ляпин Д. А. Святочные увеселения… С. 12–14; Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 20–21, 25, 27–29; Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 640–641; Шангина И. И. Русские традиционные праздники. С. 17–40.

[332] Ляпин Д. А. На окраине царства… С. 275, 282.

[333] Понырко Н. В. Святочный и масленичный смех. С. 169–171; Токарев С. А. Маски и ряженые // Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Исторические корни и развитие обычаев. М., 1983. С. 185–193. У пермяков сваха не только встречала молодых в вывернутой шубе, но полностью одевалась в рваную и поношенную одежду, на первый взгляд, совсем неуместную во время празднества. См.: Забылин М. М. Русский народ… С. 160.

[334] Ляпин Д. А. Путешествия в прошлое… С. 94–100.

[335] Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле… С. 234, 241–242.

[336] Гура А. В. Свадебный обряд // Славянские древности. Т. 4. С. 544–547.

[337] Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 124–160.

[338] Там же. С. 27–29, 33–36, 124–126, 130–142.

[339] Токарев С. А. Маски и ряженые. С. 187, 191.

[340] Ляпин Д. А. Мех как элемент русской традиционной свадебной обрядности. С. 12.

[341] Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. С. 582–583. Во многих архаичных культурах бог-прародитель ассоциировался с огромным лохматым медведем, а шкура имела различную связь с идеей продолжения рода и плодородием людей и скота. См.: Пятникова Т. Р. Мифы и легенды о сотворении мира хантов Белоярского района // История: факты и символы. 2019. № 1 (18). С. 146.

[342] Вошья шкура // Сказки Терского берега Белого моря. Л., 1970. С. 109–115.

[343] Даль В. И. Поверья, суеверия и предрассудки. С. 414, 545–546.

[344] Дынин В. И. Когда расцветает папоротник… Народные верования и обряды южнорусского крестьянства XIX – XX веков. Воронеж, 1999. С. 51–52.

[345] Здесь мы имеем дело с имитативной магией, связанной с подражанием желаемым событиям: чтобы заставить растения плодоносить, прыгали вверх; чтобы убить животное на охоте, в его изображение метали стрелы; чтобы наслать болезнь на врага, его подобие-куклу пронзали иглой и так далее. См.: Фрезер Дж. Золотая ветвь: исследование магии и религии. С. 20–39. Так и здесь, желая получить помощь умерших предков или же духов иного мира, вывернутые шубы или шкуры животных надевали для имитации их присутствия.

[346] Забылин М. М. Русский народ… С. 137.

[347] Даль В. И. Поверья, суеверия и предрассудки русского народа. М., 2008. С. 81–82.

[348] Афанасьев А. Н. Мифология Древней Руси. С. 215.

[349] Там же.

[351] Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 299.

[353] Виноградова Л. Н. Мифология календарного времени в фольклоре и верованиях славян // Славянский альманах. М., 1997. С. 145–155; Гура А. В. Заяц // Славянские древности: Этнолингвистический словарь. Т. 2. М., 2009. С. 284–288.

[354] Сахаров И. П. Русское народное чернокнижье. М., 1991. С. 81.

[355] Даль В. И. Поверья, суеверия и предрассудки. С. 596.

[356] Там же. С. 633.

[357] Там же.