Россия в шубе. Русский мех. История, национальная идентичность и культурный статус: читать начало книги онлайн

И мужчины и женщины носили епанчу – верхнюю плащевидную одежду на меху (ее не следует путать с епанечкой – укороченной женской безрукавкой, которая также может быть меховой)[156]. Уже в начале XVI столетия в документах упоминается широкая меховая накидка, бытовавшая только среди знатных мужчин, – ментеня[157].

Подытоживая разговор о меховой одежде XVI века, следует сказать, что в трактате дипломата и этнографа Михалона Литвина «О нравах татар, литовцев и москвитян» (1548–1551) говорится буквально следующее: «хотя одни только москвитяне богаты соболями и другими подобными зверями, однако, запросто дорогих соболей не носят. Но, посылая их в Литву, нежных изнеженным, получая за них золото…»[158]. Причина того, что русские повсеместно не носили собольи меха, заключалась вовсе не в скромности нации, как думал автор цитируемых строк. В любом традиционном обществе, каким являлась и Россия XVI века, костюм/костюмный комплекс был прежде всего коммуникативной системой, системой знаков, социальных, этнокультурных, половозрастных и тому подобных кодов[159]. Крестьянин не должен был носить соболей, а вельможа – заячий тулуп, поскольку это было нарушением социального порядка. «Попу – куницу, дьякону – лисицу, пономарю-горюну – серого зайку, а просвирне-хлопуше – заячьи уши», – четко разграничивала нормативы потребления русская пословица[160]. Потребление меха, да и потребление в целом было жестко нормировано имущественным и – еще более – социальным статусом.

Благодаря сохранившимся источникам мы можем с определенной долей уверенности сказать, как выглядела самая презентабельная меховая одежда XVI столетия – шуба. Шилась она мехом внутрь, а сверху покрывалась дорогой материей – сукном, камкой, атласом, бархатом или парчой (за исключением нагольных непокрытых шуб – по сути, кожухов). Мы знаем два типа шуб этого времени: во-первых, русские, длинные, до пят, с сильным расширением книзу, с длинными-предлинными рукавами: руки продевали в разрезы на уровне локтя. Часто такая шуба имела еще и боковые разрезы по подолу, что, помимо удобства при ходьбе, давало возможность продемонстрировать нарядную обувь. Второй вариант – турская (турецкая) шуба – отличался «восточным» запáхом и относительно короткими, но широкими рукавами.

На портрете царя Василия III у Герберштейна (гравюра венецианского издания «Записок» 1550 года, гравюра базельского издания 1556 года, венского издания 1557 года и других) мы видим сидящего на троне московского самодержца, в платье, богато отделанном мехом, и в отороченной мехом шапке[161]. Показательно, что русский царь не украшается ничем, кроме меха, – у него нет даже перстней на пальцах. Мы не знаем, насколько схож с оригиналом этот портрет, но ясно одно – он передает самую суть восприятия образа повелителя России – страны, где нет ни своего золота, ни серебра, ни драгоценных камней, но есть ценная пушнина, стоимость которой была равна золоту[162].

Развитие московской идеологии способствовало распространению представлений о самодержце как о заботливом хозяине своей вотчины – всего государства[163]. Венчание на царство молодого Ивана Васильевича в 1547 году ясно выразило эти отношения власти и общества, основанные на патернализме и традиции.

Не случайно к этому времени богатая соболья шуба, в самом дорогом своем варианте покрытая золотной парчой, приобрела важную функцию социально-иерархического дара. Посмотрим, кому и при каких условиях раздавались столь ценные подарки.

Первое упоминание о золотной шубе, фигурирующей в качестве дара, относится к 1503 году. Это духовная грамота князя И. Б. Рузского, где он распоряжается своим имуществом следующим образом: «Да чтобы государь мои, князь велики, пожаловал, давал на церкви по матери нашей и по мне, в Кириллов манастырь десять рублев да шуба камка лазорева золотом на соболех; в Мартемьянов десять рублев да кожух бархат на соболех, шит золотом да серебром; на Каменое десять рублов на кохуж на черевех на белиных, бархат червьчат…; к Троици в Сергиев тритцать рублев да шуба на соболех, бархат зелен, на Сторожи к Пречистой шуба соболья гола поношена; в Пахнутьев манастырь 10 рублов да кохуж камчат на черевех на лисьих; в Колязин монастырь кожух»[164].

Со временем такие упоминания встречаются все чаще. Так, вкладная книга Троице-Сергиева монастыря содержит тринадцать записей о дарах (собственно, вкладах, то есть своеобразных пожертвованиях) золотных шуб в обитель; их можно разделить на три группы: это шубы, покрытые золотным бархатом, золотным атласом и золотной камкой. Пять шуб из золотного бархата: «шуба горностальная (горностаевая. – Б. Ш., Д. Л.) под бархатом на золоте» (1533), «шуба белья под золотным зеленым бархатом» (1551), «шуба горностальная под зеленым бархатом на золоте, на ней 7 пугвиц серебряных» (1557), «шуба бельи черевья под бархатом червчатым золотным, а на ней 9 пугвиц серебряных позолочены» (1557), «шуба соболья под бархатом золотным» (1581)[165]. Четыре шубы из золотной камки: «шуба черева бельи под камкой вишневой з золотом» (1537), «шуба белья под золотной камкой, у ней 11 пугвиц серебряных» (1544), «шуба белья под золотой камкой» (1545), «шуба соболья под золотной камкой» (1594)[166]. И три из золотного атласа: «шуба горностайна под золотным отласом, а у ней 13 пугвиц» (1538), «шуба черева бельи под золотным отласом, а у ней пугвицы серебряные» (1545), «шуба отлас золотной червчат на соболях» (1581–1582)[167].

В некоторых случаях мы можем установить причины дарения. Шубы из царской казны даровались, прежде всего, за военные подвиги. Так Борис Годунов получил русскую шубу с плеча царя Федора Иоанновича «за прогнание крымских татар» (1591)[168]. Шубы служили авансом перед началом царской службы. Так получил свою соболью шубу, покрытую узорчатым (травчатым) золотным бархатом, английский доктор Стендиш, прибывший в Москву для лечения семьи Ивана Грозного (1557)[169]. Несколькими шубами был пожалован ливонский дворянин Иоганн Таубе после поступления на русскую службу (1563)[170]. Золотую шубу, как мы помним, получил от Василия III дипломат Сигизмунд Герберштейн. Шубы раздавались в ознаменование событий, важных для государства в целом и для царя лично; случалось, что обе причины объединялись. Так, Иван Грозный одаривал царедворцев «государевыми шубами… без числа» по случаю рождения первенца и наследника осенью 1552 года[171].

Именно в золотной шубе удачно совместились две исторически сложившиеся формы дарения – золотом и одеждой. Шуба, покрытая золотной материей, была особым, статусным и желанным даром. Она наилучшим образом отвечала требованиям официального церемониала дарения, поскольку красота крупного рисунка золотной ткани и ее плотность хорошо сочетались с монументальностью формы, лишенной мелких деталей. Доминирование в ткани верха шубы не цвета, а золота также «вызывало определенные смысловые ассоциации, поскольку с древнейших времен золото являлось опосредованным символом царственной власти, знаком богатства и могущества»[172].

Очевидно, что золотная шуба как предмет дарения имела некий особый смысл. Золото, повторим еще раз, с древности ассоциировалось с сакральной стороной власти, а ее вещественным выражением служили златотканые одежды властителя. В древних религиях золотой цвет был символом солярных божеств, дарующих людям свет и жизненную силу[173].

Значение золотной царской шубы как особого дара связано с довольно архаичными представлениями о даре вообще: модели архаики вполне способны к жизни и в развитых культурах. С древности дар воспринимался как символ материального блага, связанный со стремлением дать другому что-то имеющееся в избытке. Так сильные мира сего передавали часть жизненной силы, делясь не только материальным благом, но и успехом и удачей, не без помощи которых это благо было получено[174]. Особое значение в системе даров имел правитель, который, в свою очередь, был тесно связан с идеей общего жизнеобеспечения: от его удачи и везения зависела жизнь подданных. Хороший правитель не только обеспечивал материальное благополучие своего народа с помощью незаурядных организаторских способностей, но, что считалось не менее важным, с помощью особой счастливой судьбы[175].

Эти идеи нашли отражение в русских традиционных представлениях[176], где правитель воспринимался как особая мистическая фигура в пространстве понятия о Доле – везении и счастье, которые даются не каждому, но ими, безусловно, должен обладать и обладает истинный (идеальный) правитель. Простой человек имеет возможность приобщиться к Доле счастливого обладателя везения и удачи, в особенности же – царя. Поэтому с архаичных времен любой властитель был не просто носителем счастливой Доли, но и ее дарителем (по сути, подателем блага)[177].

Здесь можно вспомнить свидетельство иностранного путешественника Якова Рейтенфельса о том, что каждый русский мечтает о встрече с царем и считает это большой удачей, хвастая, «что видел ясные очи царевы», более того, «народ зовет знатных людей свет-государями, т. е. блеском от царя»[178]. В этом следует видеть не просто уважение к фигуре монарха, но нечто, связанное с верой в особую судьбу царя, в его счастливую Долю, к которой – на непродолжительное время – приобщается каждый его посетивший, а его близкие пользуются отсветом царского жизненного благополучия постоянно[179].

Итак, царский подарок – это особый Дар, с помощью которого монарх делился частью своей счастливой Доли с подданными. Не случайно именно золотная шуба, соединяющая в себе две абсолютные для человека XVI века ценности – мех и золото[180], – стала одним из главных элементов царского Дара: в традиционных представлениях мех всегда был связан с идеей достатка, с накоплением материальных благ и продолжением своего счастливого рода.

Вторая половина XVI столетия стала для России временем тяжелых испытаний и потрясений. Экономическая ситуация ухудшилась с началом политического кризиса и затянувшимися войнами с европейскими странами, в которые Россия втянулась в 1558 году. Иван Грозный, реагируя на острейший системный кризис, начал искать врагов внутри страны. С 1565 года политика террора и репрессий княжеско-боярской оппозиции получила свое воплощение в новой системе мер – опричнине. Страна оказалась разделенной на две части: земщину, где формально правили бояре, и опричнину, подчинявшуюся лично царю: среди причин этого решения отчетливо проступает стремление взять под личный контроль огромные территориальные ресурсы и торговые пути, в том числе и пушной промысел и торговлю, что обеспечивало весомые экономические преимущества[181].

В силу особого понимания Иваном Грозным своей царской Доли как исключительной миссии судии, наказывающего зло в последние дни перед Страшным судом («яз же убо верую, о всех своих согрешениих вольных и невольных суд прияти ми, яко рабу, и не токмо о своих, но и о подовластных дати ми ответ, аще что моим несмотрением погрешится»[182]), борьба с действительными и мнимыми врагами государства обернулась массовыми казнями и расправами.

Отдельные казни Страшного суда Ивана Грозного тесно связаны с животными: зверями, птицами, рыбами и змеями[183]. Особенный интерес для нас представляют те, что связаны с тем или иным, прагматическим или сакральным, использованием меха.

Так, Иван Грозный приказал однажды зашить в большую медвежью шкуру некоего знатного дворянина и привести его на лед реки, где тот был затравлен собаками. В 1575 году подобным образом был казнен новгородский архиепископ Леонид: царь лично сорвал с несчастного мантию и тут же повелел зашить его в большую шкуру[184]. Показательно, что эта царская «забава», при которой присутствовал не только сам царь, но и его окружение, вскоре стала весьма распространена, при том что после Ивана Грозного никогда более не использовалась.

Московский тиран выступает в этом действе как высший судия, который не только уничтожает сакральное пространство, но и конструирует новое[185]. Одевание (равно как и зашивание) в шкуру, как вид царской казни, было желанием уподобить провинившегося бесу, а травля собаками являлась изгнанием этого беса. Но одевание (зашивание) в шкуру делалось не только из стремления обмануть собак, принимавших человека за дикого зверя. Хорошо обученные придворные псы могли легко растерзать любого и без этой уловки. Как и многие другие «забавы» московского тирана, этот вид казни имеет двоякое, не только и не столько прагматическое, сколько сакральное значение. С одной стороны, он связан с символическим превращением человека в беса, его ряженьем в шкуру, таким же как на Святки[186]. Это веселое зимнее время ассоциировалось с наступлением важных перемен: астрономический день становился больше, а ночь уменьшалась, приближалась весна. Святочные гуляния обозначали пограничную полосу, знаковый символ перемен[187]. В это время стирались границы мира людей и иного мира, потому-то бесы и демоны, которых изображали ряженые, приходили к людям. Не случайно царскую жертву приводили на лед реки: исторически река воспринималась пограничным пространством, разделяющим мир живых и мир мертвых[188]. Зашивание было своеобразной имитацией смерти жертвенного животного – козла, барана или быка[189].

Второе значение зашивания в шкуру – имитация погребального обряда как действа перехода из «этого» мира в «тот» мир. В таком контексте оно практиковалось в обрядах разных народов с глубокой древности; точно так же поступали и герои русских сказок, желающие попасть в Иной мир – далекое «тридевятое царство».

Потусторонний характер царских меховых «забав» отразился и в фольклоре, строго запрещающем человеку надевать шкуру в обычное, не святочное время. Так, в русской сказке «Клад» жадный поп решил нарядиться в шкуру козла, чтобы обмануть крестьянина, нашедшего котел с золотыми монетами. Это спровоцировало появление у козлиной шкуры определенных магических свойств: она навсегда приросла к ряженому, пренебрегшему сакральными запретами[190]. В рассматриваемом сюжете характерным является антиповедение, то есть обратное, перевернутое поведение, которое у Ивана Грозного лично и в его эпоху приобрело особенно широкие символические формы[191].

Еще один яркий пример антиповедения – одежды опричников, которые «должны были ходить в грубых нищенских или монашеских верхних одеяниях на овечьем меху, но нижнюю одежду они должны были носить из шитого золотого сукна на собольем или куньем меху»[192]. Это правило обнаруживает серьезное противоречие: овчина была знаком низкого социального положения, но собольи и куньи меха явственно указывали на царскую милость и близость к царю. Алогичное одеяние подчеркивало внесоциальный статус их владельцев, помещенных волею царя за рамки и социальных, и нравственных норм.

Неудачи Ливонской войны (1558–1583) и последствия опричнины (1565–1572) были тяжелы для экономики России. Москва остро нуждалась в быстром пополнении казны: спасительной стратегией стала продажа знаменитого русского меха в Европу через только что основанный торговый порт на Белом море – Архангельск (1584).

Мы помним, что еще в конце XV века русские догадывались о том, что новым источником «мягкого золота» могут стать сибирские леса, но представления об этом были еще довольно туманными. Покорение Казани (1552) открыло путь в Сибирь и Великий меховой путь. С середины XVI века предприимчивые московиты оказывались в сибирских лесах все чаще и чаще. Но одно важное обстоятельство мешало Москве двигаться на восток – враждебное русским Сибирское ханство, контролировавшее местные татарские и ханты-мансийские племена. С 1563 года здесь правил потомок Чингисхана Кучум, выходец из Бухары и ярый противник России[193]. Спасительная меховая торговля с Сибирью, так нужная России в период упадка, не могла быть полноценной.

Обширными владениями по реке Каме, тогдашней восточной окраине страны, владели купцы Строгановы. В 1558 году Иван Грозный пожаловал Григорию Строганову земли в этих краях; в 1568 году жалованную грамоту на пространства по реке Чусовой, находящейся еще дальше на восток, получил его наследник Яков. Здесь Строгановы развивали солеваренные, охотничьи, рыбные и рудные промыслы; занимались и добычей пушнины[194].

После того как войны с западными соседями стали утихать, в России появилось много свободных людей, живущих военной профессией, в основном казаков. Строгановы стали нанимать их на службу, чтобы защищать свои земли от набегов подданных Кучума. После ряда побед отряд под предводительством Ермака направил Ивану Грозному посольство с известиями о разгроме Кучума и просьбой принять Сибирское ханство в состав России (1582)[195]. На деле понадобилось еще много времени, чтобы татары были действительно разгромлены, а враждебное ханство полностью покорено. Только в 1586 году русским удалось относительно прочно закрепиться в этих местах и основать свою первую крепость – Тюмень[196].

Между тем настало время правления сына Ивана Грозного, Федора Ивановича, вступившего на престол в 1584 году. Одну из главных ролей в управлении страной получил шурин нового царя – Борис Годунов, явно способный к государственным делам. Открывается активная фаза освоения новых земель: строятся новые русские крепости на Юге и в Поволжье; должное внимание было обращено и на Сибирь. В 1587 году на месте слияния крупных сибирских рек Тобола и Иртыша был основан Тобольск, сразу ставший важным административным центром, своеобразной столицей сибирских земель, затем Березов (1593), Сургут (1594) и Обдорск (1595). В 1598 году были окончательно разбиты не признавшие власть Москвы сибирские татары, а затем разгрому подверглась «Пегая Орда» – объединение коренных жителей бассейна Оби и Томи, восточный союзник бывшего Сибирского ханства. За полярным кругом, в местах, давно привлекавших своим пушным богатством, была построена небольшая крепость Мангазея (1601)[197], а затем – далеко на востоке Западной Сибири Томск (1604)[198].

Как мы видим, на рубеже XVI – XVII веков русские сумели основать семь крепостей и значительно продвинуться на восток, дойдя до Енисея. Была заложена основа для нового этапа в истории русского меха, на этот раз – Сибирского. В Москве прекрасно понимали значение Сибири как источника мехового богатства: «по взятии Сибирския земли» «храбрством и мужеством» русские атаманы и воеводы от царского имени повелели местным жителем платить ясак[199]; этот натуральный сбор выплачивался прежде всего ценной пушниной. Весь сибирский пушной ясак поступал в Тобольский кремль, а оттуда – в Кремль Московский[200].

[156] Политковская Е. В. Как одевались в Москве… С. 77. В народной песне о женитьбе князя Владимира в княжеском гардеробе фигурирует «епанечка белая». См.: О женитьбе князя Владимира // Древние российские стихотворения… С. 60.

[157] Политковская Е. В. Как одевались в Москве. С. 79.

[158] Литвин М. О нравах татар, литовцев и москвитян. С. 76.

[159] История тела. С. 99.

[160] Зуева Т. В. Русский фольклор: словарь-справочник. М., 2002. С. 246.

[161] Гербертштейн С. Великая Московия. С. 58.

[162] Так, соболья шуба упоминается в знаменитых «Сказках тысячи и одной ночи» как полноправно стоящая в одном ряду с золотыми вещами. См.: Сказка об Ал-ад-дине абу-Шамате // Сказки тысячи и одной ночи (Арабские сказки) в 4 т. Т. 3. М., 2009. С. 64.

[163] Каравашкин А. В., Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменологии: трудный путь к очевидности. М., 2003. С. 80–84.

[164] Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV – XVI вв. М.; Л., 1950. С. 352. № 88. Самая дорогая шуба и самая значительная денежная сумма предназначались одной из наиболее влиятельных обителей – Троице-Сергиевскому монастырю (возможно, завещание не было исполнено: во вкладной книге монастыря напротив Рузских-Волоцких записаны только «мельница да деревня»). См.: Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987. С. 48, 161; Шапиро Б. Л. Русские золотные шубы XVI – XVII вв.: бытование и распространение // Палеоросия. Древняя Русь во времени, в личностях, в идеях. 2019. № 1 (11). С. 135–145.

[165] Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 65, 75–76, 103, 231.

[166] Там же. С. 42–43, 49, 99.

[167] Там же. С. 55, 75.

[168] Древности // ЖМНП. 1849. № 63. С. 176.

[169] Гамель И. Х. Англичане в России в XVI и XVII столетиях. СПб., 1865. С. 67; Мирский М. Б. Медицина России XVI – XX вв. М., 1996. С. 10.

[170] Таймасова Л. Ю. Зелье для государя. С. 107.

[171] Там же. С. 157.

[172] Вишневская И. И. Драгоценные ткани. Сокровища Оружейной палаты. М., 2007. С. 97.

[173] В средневековой христианской культуре он щедро использовался во время празднования Рождества Христова, одного из главных торжеств. См.: Седова О. В. Религии мира сквозь призму цвета. Елец, 2011. С. 21; Седова О. В. Символика цвета в средневековых эпических поэмах и мифопоэтических представлениях германских народов. Елец, 2015. С. 13.

[174] Мосс М. Очерк о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах // Мосс М. Общества. Обмен. Личность. М., 1996. С. 85–111.

[175] Фрезер Дж. Золотая ветвь: исследование магии и религии. М., 1984. С. 165–168.

[176] Веселовский А. Н. Судьба – доля… С. 403–476. Об аналогичных проявлениях в Европе: Канторович Э. Х. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М., 2013; Блок М. Короли-чудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и Англии. М., 1998; История тела. С. 298–304.

[177] Ляпин Д. А. На окраине царства: повседневная жизнь населения Юга России в XVII веке. СПб., 2020. С. 256–257.

[178] Рейтенфельс Я. Сказания о Московии // Утверждение династии. С. 347.

[179] Показательна следующая история. Когда после смерти Василия III началась борьба за власть между его вдовой Еленой Глинской и князем Старицким, тот просил себе прибавки к уделу, а взамен получил шубу. Это было воспринято князем как оскорбление достоинства, ведь он сам мог претендовать на московский трон, следовательно, обладал всеми качествами правителя и не нуждался в особенных Дарах. См.: Зимин А. А. Княжеские и духовные грамоты начала XVI века // Исторические записки. 1948. Т. 27. С. 285–286.

[180] Вспомним былинного «калику перехожего», у которого «личико унизано красным золотом, шуба соболиная долгополая». См.: Алеша Попович // Древние российские стихотворения… С. 99–100.

[181] Ахиезер А. С., Клямкин И. М., Яковенко И. Г. История России… С. 120.

[182] Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 380.

[183] Там же. С. 364–366.

[184] Курукин И. В., Булычев А. А. Повседневная жизнь опричников Ивана Грозного. М., 2010. С. 324, 327. См. также: Каравашкин А. В., Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменологии. С. 76.

[185] Шапиро Б. Л. Страшный суд Ивана Грозного: конь как ритуал и символ // Альманах НОКО России «Мир культуры и культурология». Вып. V. СПб., 2016. С. 110–116.

[186] Веселовский А. Н. Судьба – доля… С. 408; Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 20–21, 25, 27–29; Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 640–641; Шангина И. И. Русские традиционные праздники. С. 17–40.

[187] Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле… С. 234, 241–242.

[188] Каравашкин А. В., Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменологии. С. 71–74; Виноградова Л. Н. Река // Славянские древности: Этнолингвистический словарь. Т. 4. С. 416–419.

[189] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. М., 2011. С. 172–175. Жертвоприношение животного было ритуалом, обычным для социальных верхов древних культур; в разное время практиковались жертвы заклания и жертвы сожжения.

[190] Клад // Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. С. 307–309.

[191] Успенский Б. А. Анти-поведение в культуре Древней Руси // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. I. Семиотика истории. Семиотика культуры. М., 1994. С. 466.

[192] Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал. 1922. № 8. С. 38–39.

[193] Никитин Н. И. Освоение Сибири в XVII веке. М., 1990. С. 12.

[194] Секачев В. Строгановы // Россия: иллюстрированная энциклопедия. М., 2007. С. 506–507.

[195] Ремезовская летопись // Сибирские летописи. Краткая Сибирская (Кунгурская) летопись. Рязань, 2008. С. 338. Из Москвы было послано ответное милостивое письмо и дары, включавшие богатую царскую шубу.

[196] Вернадский Г. В. Московское царство. Ч. 1. М.; Тверь, 1997. С. 167. По Строгановской летописи, описывающей покорение Сибири, русские воеводы, пришедшие на помощь казакам, желали заодно и разведать ресурсы этой земли. Первым делом они получили в подарок «драгие соболи и лисицы и всякую мягкую рухлядь», после чего «радости наполнишася и веселяхуся благодаря Бога». См.: Строгановская летопись по Толстовскому списку // Сибирские летописи… С. 31. История Сибирского ханства закончилась в 1598 году битвой с русским войском под руководством А. М. Воейкова. См.: Пчелов Е. В. Символы Сибирского царства // Известия УрГУ. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2009. № 4 (66). С. 13.

[197] Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. С. 60.

[198] Вернадский Г. В. Московское царство. С. 167–168.

[199] Строгановская летопись по Толстовскому списку. С. 45; Строгановская летопись в сокращении по Афанасьевскому списку // Сибирские летописи… С. 77.

[200] Надточий Ю. С. Тобольский музей-заповедник. Свердловск, 1988. С. 169.