Россия в шубе. Русский мех. История, национальная идентичность и культурный статус: читать начало книги онлайн

Первая половина XIX столетия стала временем усиления кризиса империи, где правили дети Павла I Александр и Николай. Во второй половине столетия исторический тупик, вызванный, прежде всего, крепостным правом, заставил Александра II провести ряд кардинальных преобразований во всех сферах государства, но реформы были свернуты уже Александром III; его сын Николай II также не желал преобразований. Страна находилась в остром социально-политическом кризисе. Показательно, что кризис государства и противоречия в его развитии в XIX – начале XX века отразились и на меховой истории: это время стало также и временем кризиса пушного промысла.

Как мы помним, пушные запасы Сибири начали постепенно оскудевать уже с середины XVIII века. Однако Россия по-прежнему развивала пушной промысел по экстенсивному типу. Очевидно, что вскоре она должна была искать новый материал для своей «шубы».

Но в начале XIX века еще казалось, что Россия обладает неисчерпаемыми пушными ресурсами[489]. Промысловое освоение Русского Севера, Сибири и Урала – Тобольской, Томской, Иркутской, Енисейской губерний, Якутской и Забайкальской областей, Туруханского края и Приморской части Восточной Сибири, а также Пермской губернии и так называемой «подстоличной Сибири» – Архангельской, Олонецкой и Вологодской губерний[490] предоставило молодой империи огромное количество меха высокой ценности.

В статистических отчетах по промыслу и торговле русской пушниной ежегодно фигурировали более двух десятков наименований: несколько сортов лисицы – красная («огневка»), черно-серая или бурая чепрачная («крестовка»), черная и чернобурая, бурая, седая (чернобурая с большим количеством седых волос), сиводушчатая (буровато-желтая с темным подшерстком, серовато-желтым огузком и синевато-темным брюхом), горностай, белый и голубой песец, выдра речная и морская (калан), черный, бурый и белый медведь, пыжик (олень), волк, белый и темный хорь, барсук, куница, колонок и норка, рысь, сибирский (амурский) тигр и леопард, дикая кошка, заяц русак и заяц беляк, белка и, конечно же, «царь» русской пушнины – соболь[491].

Многомиллионные обороты пушнины (в том числе невыделанного сырого, а также выделанного и выделанного шитого меха) и готовых меховых изделий составляли одну из традиционных особенностей России. Спрос на русский мех и на внутреннем, и на внешнем рынке был огромен.

Главными всероссийскими пунктами по продаже сырой пушнины были Якутская и Ирбитская ярмарки, расположенные в непосредственной близости к основным районам заготовки. Славилась пушниной Обдорская ярмарка; локальную нишу занимали небольшие Анадырская, Чукотская и Анюйская[492] ярмарки и ярмарки Европейского Севера России[493]. Небольшие, но постоянные обороты имели ярмарки местного значения, где пушнина обменивалась на товары (Учурская ярмарка и другие[494]). На продаже обработанного (выделанного и шитого) меха специализировалась знаменитая Нижегородская (бывшая Макарьевская) ярмарка – главная ярмарка России, одна из крупнейших в мире: расположенная на перекрестке важнейших торговых путей, соединявших Европейскую Россию, Сибирь, Дальний Восток, Среднюю Азию и Арабский мир.

Не менее 90 % пушно-мехового привоза Нижегородской ярмарки имело отечественное происхождение[495]. Здесь торговали всеми видами русского меха: наряду с текстилем и металлами, мех входил в тройку главных ярмарочных товаров. Отсюда меха доставлялись в страны Европы, Азии, Америки, на оптовые склады и в магазины Санкт-Петербурга и Москвы[496]. Некоторая часть пушнины шла напрямую на всемирно известные аукционы – в Лейпциг, Лондон и Париж. Лейпцигская ярмарка – одна из старейших в мире – была главным пунктом мировой пушно-меховой торговли и мировой торговли русским мехом.

Главной пушной ценностью России был соболь; повсеместным и стабильным был спрос на лисицу, песца, белку и зайца[497]. Объемы пушно-мехового торга ежегодно увеличивались; рос и экспорт русского меха: только за 1830–1860 годы стоимость привоза мехового товара на Нижегородскую ярмарку утроилась[498]; вывоз в Европу с первых лет XIX века до 1870-х годов увеличился более чем в пять раз[499]. В 1880-х годах рост продолжился; наибольший привоз основных видов мехового товара на главных пушных ярмарках России пришелся на 1885–1895 годы.

Первоначально рынок поддерживался усилением эксплуатации природных ресурсов и стремлением восполнить недостаток наиболее ценных мехов менее ценными: количество добываемой пушнины не убывало, но постепенно изменялся ее состав[500]. «Количество берет верх над качеством и поэтому неудивительно, что наибольшую ценность товаров, обращающихся на ярмарке, составляют предметы общенародного потребления», – отмечали уже в середине столетия[501]. Оскудение добычи ценной пушнины усугубилось уменьшением промыслового ареала вместе с продажей Аляски (1867).

Обозначенные моменты стали прологом пушного кризиса, развернувшегося перед Первой мировой войной. Поставки соболя на Ирбитскую ярмарку – главный мировой торг невыделанной соболиной пушниной – за первые десять лет ХХ века снизились на 78 %[502]. Лучшие сорта соболя исчезли или были близки к исчезновению (в том числе соболь так называемой «голубой воды»)[503].

В новых условиях высококачественные соболь, горностай, калан оценивались чуть ли не на вес золота, но были представлены на торгах лишь единичными экземплярами. Так, привоз баргузинского соболя (лучшего из всех возможных, с очень темным, пышным и шелковистым мехом) на Ирбитскую ярмарку в 1909 году составлял всего 90 штук[504]. На пути к исчезновению находился калан: в 1910 году на о. Беринга и о. Медном, традиционных местах его обитания и добычи (оба – Командорские о-ва), было добыто всего 90 штук[505].

К этому моменту в России уже истреблена почти вся лесная кошка. Наблюдалась значительная, более чем в два раза, убыль горностая; заметно истощилась промысловая база песца, рыси, куницы[506]. Дефицит коснулся даже белки, промыслового зверька, распространенного в русских лесах повсеместно. Сокращение ее популяции было вызвано усиленной активизацией охоты, поскольку белку добывали вместо редкого теперь соболя[507]. Отчетливо наблюдался быстро прогрессирующий кризис рынка пушнины ценных сортов и высокого качества, то есть именно того, что исторически составляло специфику русского меха.

Важнейшими моментами, повлиявшими на состояние рынка, нужно назвать, помимо бесконтрольной круглогодичной охоты, и другие антропогенные факторы. Открытие Сибири для колонизации, быстрое экономическое развитие региона после открытия Ленских золотых приисков (1844), развитие сети электропередач (1896), телефонной сети и электрифицированной железной дороги (обеих с 1898 года) обернулись уничтожением природной среды обитания пушного зверя. Сокращение популяций и ареалов его распространения было прямо пропорционально росту антропогенной нагрузки. Еще одним серьезным негативным фактором стала локальная экологическая катастрофа на территории Восточной Сибири после падения Тунгусского метеорита (1908), когда был уничтожен лес в радиусе 40 километров (80 млн деревьев на площади более 2150 квадратных километров)[508]. Возможности экстенсивного роста промысловых территорий в это время были полностью исчерпаны.

В итоге к началу Первой мировой войны стало очевидно, что представление о России как о бескрайнем и неисчерпаемом источнике ценной пушнины оказалось ложным. Прежде доходы от ее продажи составляли важную часть государственного бюджета; в военное время оскудение «мехового» источника дохода виделось крайне нежелательным. Проблема сохранения ценных видов пушных зверей стала объектом пристального внимания не только ведущих меховщиков, представителей крупных мехоторговых фирм Российской империи, но и ее правительства.

Было организовано, пусть и запоздалое, обсуждение мер по упорядочиванию пушного промысла, прежде всего соболиного. В 1914 году Министерство земледелия снарядило экспедицию для исследования состояния соболиного промысла в Баргузинском уезде Забайкальской области. Ее результатом стало учреждение охотничьих заповедников в Баргузинском и Минусинском уездах. Но действовали они недолго: съезд промышленников в Баргузине 1917 года постановил, что «заповедник – учреждение совсем лишнее»[509]. По мнению промысловиков, для сохранения популяции соболя было достаточно грамотной эксплуатации имеющегося природного запаса[510].

Еще в 1912 году был принят Закон «Об установлении ограничительных мер по охоте на соболя». Согласно ему, в течение трех лет воспрещалась не только охота на соболя в Западной Сибири, но также продажа, покупка, перевозка, вывоз за границу, хранение соболиного меха, добытого в период действия закона. По истечении срока вводился запрет на весенне-летнюю охоту на соболя и на продажу весенне-летнего соболиного меха. Но самый ценный пушной зверь России и ее главный экспортный товар, имеющий устойчивый высокий спрос, – баргузинский соболь – в это время оказался уже почти «истребленной расой»[511]. В годы действия закона в продажу поступал только низкокачественный соболь из Монголии и Китая и русский соболь, добытый до 1912 года[512].

Очевидно, что условия военного времени изменили деятельность не только пушного промысла, но и пушной торговли. С началом Первой мировой войны прервалась связь с Лейпцигом – «солнцем пушного рынка»[513], законодателем меховой моды и главным заграничным покупателем русского соболя. Взамен были найдены новые покупатели в странах-союзниках: в Англии, Франции и США[514], но развитию торговых отношений мешали транспортные проблемы военного времени и мобилизация на фронт охотников и работников пушной отрасли.

Упадку рынка способствовало снижение спроса на мех, особенно сегмента люкс: внимание общественности вынужденно сконцентрировалось на овчинных полушубках. Потребление предметов роскоши почти прекратилось, и центральное место русской пушной торговли заняли относительно недорогие заяц, лисица и песец. Стабильным спросом пользовалась белка, которую в России традиционно носили все социальные группы, «от вельможи до простолюдина»[515]. На отечественный рынок хлынули доступные по цене мерлушка, коза, волк и лисица из Центральной и Средней Азии, а также Закавказья.

Одновременно изменился привоз дорогих иностранных мехов (преимущественно американского и австралийского происхождения): кенгуру и морского котика, тасмана (опоссума, который продавался под названием японского медведя), скунса, выхухоли, шиншиллы, енота. Товары этого сегмента поступали на рынок небольшими партиями. В военное время цены на иностранный мех удвоились, но, несмотря на это, он раскупался состоятельными потребителями подчистую[516]. Российские журналы мод однозначно одобрили меховую экзотику, рекламируя манто и отделку одежды из кенгуру, выхухоли, скунса[517]. Для более консервативных (или экономных) покупателей предлагалось сочетание в одном изделии традиционного для России меха с необычным: барашка со скунсом, горностая с шиншиллой и так далее[518].

В итоге пушно-меховая отрасль, составлявшая неотъемлемую часть традиционной русской культуры, в годы Первой мировой войны переживала невиданный до сих пор кризис. Повышенный спрос на русский мех способствовал бесконтрольному промыслу ценных промысловых животных, что привело к истощению их ресурсов до крайних пределов и ослаблению рынка. В свою очередь, все перечисленное послужило к тому, что иностранный мех хлынул в Россию со всех сторон: из Европы, США, Азии и даже Австралии. При активной поддержке модной индустрии формировались новые стандарты «русской» меховой моды военного времени.

Несмотря на начавшийся кризис русского пушно-мехового промысла и торговли, русский мех имел высокий и стабильный спрос. Кризис показал, что главной меховой специальностью России был не «мех вообще», а мех класса люкс – высочайшего качества из всех возможных. Исторически он продавался не только для защиты от непогоды, но как показатель высокого социально-экономического статуса и как предмет гордости, произведение мехового искусства, которое могут себе позволить лишь немногие. Именно в таком качестве русский мех вывозился за рубеж, где зима непродолжительна и не сурова. «Мехом как товаром люкс за границей торгуют круглый год, тогда как мехом как сезонным товаром в России только часть года, 3–6 месяцев», – замечали российские меховщики[519].

Расширение заграничной торговли русским мехом последовало за Всемирной выставкой в Чикаго (1893), где Российская империя представила около десятка меховых фирм. Крупнейшим и известнейшим был Меховой дом купца первой гильдии, Поставщика Императорского двора Павла Гринвальдта с годовым оборотом более 3 млн рублей. Дом работал исключительно на внешний рынок – Европу, Америку и Азию, представляя меха Командорских островов, Камчатки, Сибири, Калифорнии и Австралии (две последние позиции очевидно свидетельствовали о кризисе русского пушного промысла). Также были представлены меха для внутреннего российского рынка. Выставка имела большой успех: за полгода работы с ней познакомились 27 млн посетителей[520].

Спрос на русский мех неуклонно возрастал, и элитарный товар, прежде всего соболь и калан, дорожал с каждым годом. Очень быстро цены дошли до крайних пределов[521]. В своеобразный клуб «Одна тысяча» вошли меха, стоимость одной шкурки которых превышала психологическую отметку в тысячу рублей (по ценам последней трети XIX – начала XX века). Это русский соболь (прежде всего баргузинский голубой воды), калан, черная и чернобурая с сединой лисица: по капризу моды она временно превосходила в цене даже соболя, особенно бессединная[522]. Еще в середине XIX столетия отмечали, что «мех из чернобурых лисиц есть редкость и приготовляется только для Высочайшего двора, он не может иметь цены, потому что не обращается в торговле»[523].

Особый статус получили не только меха, но и некоторые меховые вещи – почти лишенные практического смысла, но ставшие абсолютным must have по капризу моды. Так, некоторые меховые муфты, изначально предназначенные для защиты рук от холода, перед Первой мировой войной приобрели внушительные, но крайне неудобные для носки габариты, достигая двух третей метра в ширину и более метра в длину. Такие экземпляры часто украшались хвостами, лапками, головой зверя. Они стоили целое состояние: увеличение размеров до гротескных «дало возможность… довести стоимость муфт до колоссальных размеров»[524]. «Недавно одна моя знакомая забыла на извозчике муфту стоимостью в четыре тысячи пятьсот рублей», – размышлял военный журналист Ю. Елец о современной ему моде как о привилегии довольно узких кругов населения (1914)[525]. Еще одной модной нелепицей он называл объемные меховые боа, потому что «с этими боа происходит постоянная ненужная возня; они так же легко забываются везде и никакого смысла ни в каком отношении для женщин не представляют»[526].

Тем временем продажи элитного русского меха только росли.

В моду входит комбинация меха с кружевом, причем не каким-нибудь, а старинным. «Пластрон и манжеты из старинного кружева и галстук из белого кружева оживляют (модный) туалет. Не всякая женщина, конечно, имеет в своем гардеробе старинные кружева», – ядовито замечал корреспондент «Вестника моды», решительно отсекая неимущих «чужих» от счастливых, модных и богатых «своих»[527]. «К белизне горностая так идут кружева крем», – продолжал он[528]. Стоит отметить, что горностай номинально не входил в клуб «Одна тысяча», но лишь по одной причине: его шкурки были так малы, что для изготовления какой-либо вещи их требовались не десятки, и не сотни, а тысячи (так, для пошива мантии к коронации Георга V в 1911 году было заготовлено 50 тысяч горностаевых шкурок). Соответственно, и цены на горностая исчислялись не в шкурках, а в так называемых «мехах», сшитых из мелких шкурок пластинах: в данном случае именно они выступали своеобразными единицами учета.

В гонку «Одна тысяча» была вовлечена и детская мода, где рекламировалось «короткое шиншилловое боа с кружевными концами» для девочек[529].

Тема развивалась на волне интереса к русскому меху, подогретому публикацией «Венеры в мехах» (1869) Леопольда фон Захер-Мазоха, страстного тургеневианца[530], увлеченного русской культурой. Главная героиня автобиографической новеллы – вдова из Львова Ванда фон Дунаев(а), она же «Венера в мехах», отождествляющая себя с властной русской барыней («порода Екатерины [Великой] не вымирает», – пишет автор)[531]. Предмет ее страсти – русский князь, прекрасный, как Аполлон, чье великолепие лица, тела и туалета завораживали, как магия дикого зверя.

«Венера в мехах» была создана в годы, когда мир активно осмысливал нордическую идею и культурный миф о северном факторе этногенеза российской цивилизации, а мода активно присваивала себе красоту природного мира Севера[532]. Так мех стал одним из главных героев новеллы – на что недвусмысленно намекает ее заголовок. В этом ряду стоят и зелено-бархатный соболий плащ Ванды, который она надевала на голое тело (как тут не вспомнить медвежью шубу на голое тело фаворита русской царицы Григория Потемкина!), и огромная дорожная шуба (Ванда ловит в нее поклонников, как в сети), и ее меховые ботинки, и русские полусапожки из фиолетового бархата и горностая, и ренессансные вечерние платья с горностаевой опушкой и таким же плащом, и медвежья шкура в изножье кровати, и, конечно же, меховой плащ тициановой Венеры из пролога новеллы, и тяжелая женская соболья шуба из воспоминаний детства самого Захер-Мазоха[533]. Повелевает не только русская барыня: мех имеет едва ли не большую власть, заставляя чувствовать и вдыхать запах тела, мучая, пробуждая странные фантазии[534].

[489] Подробнее см.: Шапиро Б. Л. Кризис русского пушного промысла и торговли: причины и последствия для меховой моды времен Первой мировой войны // Filo Ariadne. 2021. № 1. С. 64–72.

[490] Кулагин Н. М. Богатства России. Русский пушной промысел. Пг., 1923. С. 3; Кушнарева М. Д. Пушная торговля на северо-востоке Сибири и государственная политика в годы Первой мировой войны // Сибирь и войны XIX – XX веков. Сб. материалов всероссийской научной конференции. Новосибирск, 2014. С. 66.

[491] Громова А. И. Краткий очерк пушной промышленности в Сибири. М., 1896. С. 17–18; Кулагин Н. М. Богатства России. С. 4.

[492] Карих Е. В. Анюйская ярмарка во второй половине XIX – начале XX в. // Вестник ТГУ. 2008. № 317. С. 101–104; Кит Т. В. Ярмарки в Приамурском крае в начале XX в. // Вестник Дальневосточного отделения РАН. 2008. № 5 (141). С. 76.

[493] Лейман И. И. География ярмарок на европейском севере России: из истории в современность // Известия Коми научного центра УрО РАН. 2014. № 1 (17). С. 110–116.

[494] Кушнарева М. Д. Значение ярмарок в развитии пушной торговли (северо-восточная Сибирь во второй половине XIX – начале XX в.) // Известия АлтГУ. 2014. № 4–1 (84). С. 131.

[495] Ледров С. М. Торговля мехами на Нижегородской ярмарке в первой половине XIX века // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. История. 2012. № 1 (1). С. 207.

[496] Гринвальдт П. М. Меховая торговля в России и за границей. Рига, 1872. С. 11, 20; Кулагин Н. М. Богатства России. С. 9, 12; Ледров С. М. Торговля мехами… С. 209–210.

[497] Громова А. И. Краткий очерк… С. 23–25; Кулагин Н. М. Богатства России. С. 12; Кулагин Н. М. К вопросу о пушной торговле в России. М., 1916. С. 6–7.

[498] Ледров С. М. Торговля мехами… С. 211.

[499] Гринвальдт П. М. Меховая торговля… С. 25.

[500] Громова А. И. Краткий очерк… С. 20; Кушнарева М. Д. Значение ярмарок… С. 134, 136.

[501] Цит. по: Ледров С. М. Торговля мехами… С. 209.

[502] Курышова И. В. Причины ограничения пушного промысла в Байкальском регионе в конце XIX – начале ХХ в. // Историко-экономические исследования. 2013. Т. 14. № 3. С. 135.

[503] Кулагин Н. М. Богатства России. С. 12.

[504] Громова А. И. Краткий очерк… С. 19; Кулагин Н. М. К вопросу о пушной торговле… С. 6; Шрейбер А. Ф. Падение пушного промысла в Сибири, причины его и меры к поднятию. Иркутск, 1916. С. 8.

[505] Берх В. Н. Хронологическая история открытия… С. 293; Гринев А. В. Специфика товарообмена… С. 90; Шрейбер А. Ф. Падение пушного промысла… С. 3.

[506] Громова А. И. Краткий очерк… С. 19; Кулагин Н. М. Богатства России. С. 4; Шрейбер А. Ф. Падение пушного промысла… С. 4.

[507] Курышова И. В. Причины ограничения пушного промысла… С. 134.

[508] Сапунов В. Б., Половая О. В. Экологические аспекты Тунгусского феномена 1908 г. // Ученые записки РГГМУ. 2009. № 10. С. 86–100; Черных В. В. Первые пожары и их происхождение // Известия ИГУ. Серия: Политология. Религиоведение. 2010. № 1. С. 97–105.

[509] Кушнарева М. Д. Политика государства в сфере охраны пушных ресурсов Сибири в годы Первой мировой войны // Известия ИГУ. Серия: Политология. Религиоведение. 2014. Т. 9. С. 140.

[510] Там же. С. 65.

[511] Цит. по: Там же. С. 69. Общий тон окраски шкурки русского соболя – от палевого до темно-бурого, почти черного. Шкурки баргузинского соболя самые ценные, с шелковистым и пышным мехом. Среди них чаще встречаются наиболее ценные очень темные шкурки, в том числе класса «экстра» смолисто-черного цвета. См.: Гончарова О. В. Пушнина Западной Сибири. С. 77–80.

[512] Кулагин Н. М. Богатства России. С. 12; Кулагин Н. М. К вопросу о пушной торговле… С. 6; Кушнарева М. Д. Пушная торговля… С. 67–68; Шрейбер А. Ф. Падение пушного промысла… С. 16.

[513] Там же. С. 2.

[514] Кушнарева М. Д. Пушная торговля… С. 65.

[515] Скобликов М. В. Хозяйственные и технические руководства, издаваемые от Императорского Вольного экономического общества: руководство к выделке кож, овчин и мехов. СПб., 1852. С. 290.

[516] Гринвальдт Э. М. О меховой торговле. СПб., 1896. С. 8; Громова А. И. Краткий очерк… С. 23; Ледров С. М. Нижегородская ярмарка в период Первой мировой войны: особенности торговли пушниной // Приволжский научный журнал. 2013. № 4 (28). С. 190–192.

[517] Хроника моды // Модный курьер. 1914. № 2. С. 9–10.

[518] Модные меховые вещи // Модный курьер. 1911. № 43. С. 437.

[519] Гринвальдт Э. М. О меховой торговле. С. 7.

[520] Hargraves О. Culture Shock! Chicago. Singapore, 2011. Р. 20; Worlds Columbian Exposition 1893. Catalogue of the Russian Section. SPb., 1893. Р. 265–269, 305, 477. Годом раньше меха Гринвальдта были с успехом представлены на Всемирной выставке (Exposition Universelle) в Париже 1899 года.

[521] Гринвальдт Э. М. О меховой торговле. С. 9, 11.

[522] Кушнарева М. Д. Пушная торговля… С. 69; Магазины торгового дома Петрова и Медведева // Модный свет. 1873. № 46. С. 396; Шрейбер А. Ф. Падение пушного промысла… С. 3, 6.

[523] Скобликов М. В. Хозяйственные и технические руководства… С. 295. По современной классификации «черно-бурая лисица имеет огромный спектр вариаций окраски, многие из которых очень редки в природе. Вариациями расцветок в звероводческих хозяйствах явились черно-бурая (дикая), серебристо-черная, серебристо-черная беломордная, платиновая, платиново-беломордная и снежная». См.: Гончарова О. В. Пушнина Западной Сибири… С. 136.

[524] Елец Ю. Л. Повальное безумие (К свержению ига мод). Новосибирск, 2006. С. 251.

[525] Там же. С. 251–252.

[526] Там же. С. 252.

[527] Хроника моды. Париж, 1 января // Вестник моды для портних. 1905. № 1. С. 1–2.

[528] Там же.

[529] Меховая гарнитура для девочек // Модный курьер. 1906. № 39. С. 314.

[530] Полубояринова Л. Н. И. С. Тургенев и Л. фон Захер-Мазох (К феномену «охоты») // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 9. Филология. Востоковедение. Журналистика. 2007. № 2–2. С. 50. «Венера в мехах» была частью первого тома сериала «Любовь», который, в свою очередь, должен был стать частью эпического сериала «Наследие Каина». «К России Леопольд фон Захер-Мазох был неравнодушен: был неплохо знаком с русским языком, а во многих его вещах ощутимо влияние Гоголя, – замечает поэт и обозреватель Ex Libris НГ Е. Семенова. – Нетрудно догадаться, как волновали мазохиста властные русские императрицы. В итоге – целый цикл: „Новеллы русского двора“». См.: Семенова Е. Русское – из всех щелей… К 180-летию писателя и практикующего раба Леопольда фон Захер-Мазоха [Электронный ресурс]. www.ng.ru/subject/2016-01-28/1_glavnaya.html (дата обращения 17.08.2021).

[531] Захер-Мазох Л. Венера в мехах. Демонические женщины. М., 1993. С. 69.

[532] Лонг Д. Питомцы на шее: живые и «совсем как живые» животные в моде 1880–1925 годов // Теория моды: одежда, тело, культура. 2011. № 21. С. 127–150; Ewing Е. Fur in Clothes. London, 1981. Р. 110–112.

[533] Захер-Мазох Л. Венера в мехах. С. 364.

[534] «Какое огромное наслаждение – закутывать в шубку красивую, роскошную женщину, видеть, чувствовать, как погружаются в нее дивные члены, прелестный затылок, как прилегает к ним драгоценный шелковистый мех, приподымать волнистые локоны и расправлять их по воротнику, а потом, когда она сбрасывает шубку, чувствовать восхитительную теплоту и легкий запах ее тела, которыми дышат золотистые волоски соболя… От этого голову потерять можно!» См.: Там же. С. 80.