Россия в шубе. Русский мех. История, национальная идентичность и культурный статус: читать начало книги онлайн

Свадебный обряд крепко связывает кашу и мех общими представлениями о материальном достатке и процветании. Так, на свадьбе царя Михаила Федоровича (1626) молодым подносили два фарфоровых (так!) горшка с кашей, обернутых парой соболей[358]. Как известно, каша с глубокой древности являлась символом плодородия и жизненного цикла у индоевропейских народов, употребляясь в ритуальных действиях, направленных на получение изобильного урожая[359].

В народных песнях разного жанра мех был непременным атрибутом счастливого и богатого человека. Частым сюжетом была просьба жены к мужу о покупке шубы:

В другой песне мы видим надежду девушки на то, что милый друг доставит ей богатство, основой которого непременно называются богатые меха:

Со временем упоминание о шубе как о статусной и желанной вещи встречается все чаще[362]. В одной из песен девушка рассуждает, какой муж лучше, старый или молодой, находя в каждом варианте свои плюсы и минусы. Между прочим, она замечает, что у старого мужа будет иметь лисью шубу, а заодно и «шелковý плетку» (плетка – намек на то, что он будет бить молодую жену от ревности). В другой песне поется о том, как «злой татарин, бусурманин» уговаривает девушку выйти за него замуж, обещая богатства: шаль, платок, перстенек и «лисью шубу нову»[363]. Изделия из меха стали прочно ассоциироваться с материальными благами.

Не случайно во второй половине XVII столетия в народной среде появилось смеховое «Сказание о роскошном житии и веселии» – утопия, традиционная для культуры экстенсивного развития. Здесь говорилось о сказочной стране, где не бывает снегов и грозы и где исполняются все материальные желания человека: деревья сами склоняют ветви с плодами к ногам, птицы сами прилетают на зов, драгоценные камни – яхонты, алмазы, изумруды, жемчуг – и не менее драгоценные специи разбросаны под ногами, как сор. В озерах плещется вино, в прудах – мед, а на большой горе стоит пиршественный стол, полный яств и заморских питий. Тут же готовы постели с мягкими перинами. А по полям мирно бродят всевозможные звери – лисицы, куницы, соболя, бобры, песцы и зайцы, мех которых срывает сильный ветер, после чего он сам становится теплой одеждой для людей. Такой мех лежит повсюду никому не нужный; взять его без всяких трудностей может каждый. Так мех вошел в круг важнейших материальных потребностей человека, стал неотъемлемой чертой представлений о достойной жизни для «доброго и честного дворянина»[364].

Подводя итог бытованию меха в русской магической обрядности, отметим его двойственное значение. Прежде всего, мех использовался в качестве магического предмета, наделенного функцией достатка, плодородия, благополучия и продолжения рода. Но вывернутый мех считался признаком иного мира, и с его помощью изображали духов предков-помощников; благорасположенные к потомкам, они также способствовали их процветанию. Это значение меха предопределило его широкое распространение в традиционной культуре как важного обрядового элемента. Став неотъемлемой частью множества народных празднеств, он попал в песенную традицию и народные сказки. Наиболее ярко ритуально-магическая функция меха, и особенно шубы как самой презентабельной меховой одежды, проявлялась в «переходных» обрядах жизненного цикла (семейных обрядах), направленных на достижение благополучия и продолжения рода.

Глава 6

Вновь на край света (XVIII век)

Волей Великого Петра Россия стала империей, признанной во всем мире: ее выход на международную арену должен был иметь соответствующий меховой антураж. В это время власть искала поддержку в небольшом слое дворянства, представители которого получили большие права и привилегии. Этот высший слой русской элиты существенно богател. Дворянство, имея огромные средства, не жалело денег на статусный мех: потомки бояр и приказных людей России первых Романовых в новый «светский» век получили еще одну возможность одеть себя и свои семьи в лучшие и самые модные меховые наряды. К концу первой трети столетия западноевропейская мода оформилась при российском императорском дворе как самоценное явление. В 1731 году этот феномен – впервые в русском языке – был зафиксирован в словаре Э. Вейсмана, где модой было названо следование наиболее актуальному или иностранному «обыкновению»[365].

XVIII век начал новую эпоху не только в русской истории в целом, в истории русской моды, но и в истории русского меха. Исторически неисчерпаемым источником ценной пушнины – «мягкого золота» России – считалась Сибирь. Так было лишь до середины XVII – первой половины XVIII века, когда в истории меха были сделаны самые значимые тихоокеанские открытия, совершенные «русскими аргонавтами»: Аляски (1648), Камчатки (1651), Курильских (1697), Алеутских и Командорских островов (1741)[366].

Рассказы первооткрывателей новых земель: «камчатского Ермака» Владимира Атласова, Данилы Анциферова, Ивана Козыревского и их сподвижников[367] о неведомых краях, богатых ценной пушниной, показали еще одну дорогу к обширному и прибыльному меховому промыслу. Погоня за пушниной и в более ранние периоды истории была в числе важнейших стимулов, побуждавших к движению за Урал: изобилие природных ресурсов этих земель было общеизвестно. Одной из причин их интенсивного освоения стало оскудение уже известных запасов соболя: кризис был настолько серьезным, что многим пришлось оставить соболиный промысел, переходя на другие, менее прибыльные ресурсы, такие как белка, лисица, песец и горностай[368]. Добыча соболя упала еще к концу XVII века, почти в 2,5 раза по сравнению с максимумом в середине столетия. Наблюдалось неуклонное понижение пушного рынка, связанное, в первую очередь, с замещением ценной пушнины (прежде всего соболя, затем бобра) менее ценной, а также с ухудшением внутривидовой сортности и с сокращением номенклатурного состава пушнины[369].

Это неприятное обстоятельство усилилось природными катастрофами, сопровождавшими течение Маундеровского минимума (1645–1715). В их числе нужно назвать прежде всего третью фазу малого ледникового периода с ее несвоевременными похолоданиями, сменявшимися пожарами и засухой. Перечисленное привело к неурожаям и великому голоду 1730-х годов; не забудем и про эпидемию моровой язвы 1710–1720-х годов[370].

Обстоятельства гнали предприимчивых охотников и купцов на рискованный промысел в пока малоизведанных северных водах Тихого океана. Торгово-промышленные интересы побуждали к развитию не только промысла и торговли, но и кораблестроения, картографии и навигации, естественной истории. Современники называли первопроходцев полезными сынами Отечества – сибирскими аргонавтами[371]. Их «золотым руном» стал мех калана Enhydra lutris, который в те годы чаще бытовал под ненаучными названиями большого бобра, камчатского или морского бобра, морской выдры[372].

Мех калана – густой, нежный, с шелковистой подпушью, мягкими и блестящими остевыми волосами. Общий тон окраски варьируется от почти рыжего до черного, иногда с проседью[373]. «Черных как смоль» каланов упоминает в своем знаменитом «Описании земли Камчатки» участник Второй Камчатской экспедиции под руководством Витуса Беринга (1733–1742) натуралист С. П. Крашенинников – автор первого русскоязычного описания калана[374]. «Шкура его совершенно черная, с длинным волосом, попадаются иногда между ними и такие, у которых замечается примесь волоса серебристого цвета. В воде и при солнечном свете морской бобр очень красив на вид. Мех его, хотя и длинноволосый, обладает… драгоценным блеском, напоминающим мех соболя», – подтверждает Свен Ваксель, старший офицер экспедиции[375].

Меху калана присущи и другие ценные качества – он не промокает, отчего прекрасно греет в мороз и не отсыревает под мокрым снегом. По своим техническим показателям он очень близок к меху выдры, представляющей эталон (максимум) носкости. Мех калана заметно превосходит в носкости все прочие традиционные для России виды меха – песца, лисицу, соболя и так далее[376]. При этом он внешне похож на престижный соболиный мех: такой же блестящий, нежный, мягкий и потому желанный. Как и соболь, он принадлежит к группе наиболее дорогостоящих; особенно ценны крупные шкуры: до 1,5 метров (вместе с хвостом) при 0,5–0,6 метра ширины. Чем темнее и нежнее мех калана, тем выше его стоимость: больше всего ценились шкуры черные или с равномерной сединой, затем черно-бурые, темно-коричневые и коричневые с сединой и, наконец, коричневые и красноватые[377].

Активный промысел калана начался после второй беринговской экспедиции, в 1740-х годах; со временем его интенсивность росла[378]. Так, приемлемым итогом экспедиции середины столетия считались три сотни добытых каланов; к 1760–1765 годам результативность увеличилась в 10 раз, а к 1770-м годам – более чем в 15 раз. Один из самых богатых грузов последней четверти столетия (1779), состоящий из 4376 добытых каланов, 2874 хвостов каланов, 549 чернобурых лисиц, 1100 сиводушчатых лисиц и стольких же голубых песцов, 1200 красных лисиц, 92 выдр, 3 волков, 1 росомахи, 18 норок, 1725 морских котиков и более 90 пудов моржовой кости, был оценен свыше 300 тысяч рублей[379].

Мех калана везли в Россию, но чаще на Восток и на Запад. Цена на него быстро росла: «сухопутный» мех соболя впервые уступил в ценности модной новинке, «морскому» меху. Добытые шкурки не только полностью окупали экспедицию, но, более того, приносили значительную прибыль купцам, промысловикам и государству[380]. Скоро добыча морского и сухопутного зверя в тихоокеанском регионе приобрела промышленный размах: к концу XVIII века русскими было вывезено около 420 тысяч шкур морского котика, около 100 тысяч целых шкур калана[381] и еще около 60 тысяч его хвостов, более 60 тысяч шкур песца, более 16 тысяч красной лисицы (камчатская красная лисица считается лучшей среди всех красных лисиц), более 15 тысяч сиводушчатой лисицы, более 10 тысяч чернобурой лисицы, 3 тысяч речного бобра, более 1,6 тысячи выдры, 772 пуда моржовой кости и около тысячи штук китового уса[382] на многие миллионы рублей.

За наживой двинулись даже люди «в подобных походах небывалые»[383]. По свидетельству современников, «купцы, заехавшие в Камчатку для торгу с жителями… оставляли свои занятия и плыли также за бобрами»[384]. Промысловые экспедиции отправлялись все дальше и дальше, охватывая весь ареал обитания калана – Алеутские, Командорские и Курильские острова, острова Прибылова, побережье полуострова Камчатка, северо-западное побережье Северной Америки[385]. Наиболее успешные «аргонавты» награждались царскими золотыми медалями[386].

В 1799 году была образована полугосударственная Российско-американская компания, чьим основным занятием стал пушной промысел: морского котика, калана, лисицы, песца, речного бобра, выдры, медведя, соболя, норки, выхухоли, рыси, росомахи, моржовой кости, бобровой струи и китового уса, а также контроль над поступлением в государственную казну средств от их продажи[387]. Годовой оборот компании от торговли превышал 1,5 млн рублей, треть из которых составляла чистую прибыль[388].

Итак, русские географические открытия середины XVII – первой половины XVIII века начали новую эпоху в истории мехового промысла и торговли. Экстенсивная стратегия промысла не изменилась, но дополнилась и обогатилась новыми идеями. «Морские» меха и черную «бобровую» шубу можно назвать вещественными символами этих идей и открытий и – шире – молодой Российской империи как морской державы.

Мех калана в русском костюме середины – второй половины XVIII века встречается редко: в это время он добывается в основном для экспорта. Русская аристократия и купечество оценили этот замечательный мех по достоинству только к концу столетия: именно в это время он появляется в описях имущества горожан под названием бобрового. Несмотря на все неоспоримые достоинства меха калана, у него имелись особенности, ограничивающие его бытование в костюме: большой вес шкуры с толстой и грубой мездрой делал почти невозможным ее применение в женской моде. Чаще всего мех калана использовался для мужских шапок, воротников, рукавиц, несколько реже – в силу не только большого веса, но и чрезвычайно высокой стоимости – объемных длиннополых шуб[389].

Это были необычные и ценные вещи, которыми гордились: их берегли, передавали по наследству. Так, шапка из «камчатского бобра» стала частью завещанных московским купцом третьей гильдии Михаилом Григорьевым своему брату ценных меховых вещей (1798): помимо меха калана в духовной упомянуты бараний нагольный тулуп и такой же чекмень, а также баранья шуба, покрытая сукном[390]. Очевидно, что шапка из калана здесь представляет наиболее значимую часть накопленного купцом имущества – не только самую дорогую, но еще и весьма статусную, и оттого еще более ценную.

Отметим, что в погоне за мехом морского бобра мужская мода не пренебрегала и мехом бобра речного: изделия из этого меха с густой и нежной, бархатистой подпушью и длинным грубым остевым волосом встречаются даже в гардеробах высшей знати. Рукавицы из оленьей кожи на бобрах известны в числе имущества императора Петра II и его приближенного А. Г. Долгорукова (обе описи имущества: императора – посмертная, его сановника – по случаю опалы, последовавшей за смертью патрона, датированы 1730 годом)[391].

Мужская мода этого времени следовала как будто на шаг позади женской. В эпоху галантного века ориентиром для ее развития выступало подражание: современники отмечали его как «странную пору, когда мужчины внешне стремились походить на женщин»[392]. Новый феминный вид придворного был частью образа «политичного кавалера»[393], занесенного в Россию с Запада. Основной сутью новой идеологии было желание нравиться. Для эпигонов и пленников моды галантного века пудра, румяна, шелковые чулки и кружева составляли смысл жизни. Современники отмечали, что галант «сидит перед зеркалом несколько часов, подобно женщинам, белится, румянится и налепливает мушки»[394]; более того, он занимается этим едва ли не с большим энтузиазмом, чем женщина.

Тем ценнее немногие вещественные свидетельства маскулинности мужского костюма эпохи. Одной из его важных деталей становится особый «мужской» мех: помимо калана и речного бобра, в этом ряду нужно непременно упомянуть росомаху – «демона северной лесотундры»[395] (в описях имущества XVIII века она также фигурирует как арсамах, арсамаха). Это хитрый и мощный зверь, опасный для охотников, размерами немногим меньше калана (до 1,25 метра). Мех росомахи длинноволосый, блестящий, густой, лохматый и грубый, черно-коричневого или черно-бурого, рыжевато-бурого цвета с так называемой «шлеей» – полосой более светлого меха, опоясывающей туловище. На Камчатке были известны также и белые росомахи[396].

«Есть в… Московии… бесполезное животное… по имени росомаха», – удивлялся в свое время Матвей Меховский (1457–1523)[397]. Польский историк и географ ошибся: росомаху считали весьма ценной добычей как источник меха, незаменимого по совокупности своих качеств. Из-за толстой кожевой ткани, грубого, плотного и жесткого волосяного покрова он считается одним из самых прочных и принадлежит, наряду с мехом выдры, к высшей группе износостойкости (степень носкости 100 %[398]). Высокий и густой, мех росомахи к тому же обладает превосходными теплозащитными свойствами (наряду с мехом енотовидной собаки, красной лисицы, речного бобра, рыси, куницы и соболя)[399]. Кроме того, благодаря плотному подшерстку он – единственный из всех известных видов меха – не задерживает влагу, всегда остается сухим и не покрывается инеем от теплого дыхания даже на очень сильном морозе. Именно поэтому пышные росомашьи шапки стали характерным атрибутом покорителей северных территорий.

Росомаху никогда не используют в женской моде: эстетика этого лохматого меха противоречит изяществу дамских нарядов. Есть и еще одна причина: толстая и грубая шкура росомахи слишком тяжелая, где 1 м² весит до 3 кг (по этому показателю она принадлежит к группе особо тяжелых мехов, уступая только волку и медведю)[400].

Другой мех из группы специальных мужских – волчий, с густым и высоким жестким ворсом, серый с голубоватыми или желтоватыми, рыжеватыми оттенками, реже белый (у камчатского и полярного волка)[401]. Огромные (до двух метров) и тяжелые волчьи шкуры шли на пошив монументальной верхней одежды, сохраняющей тепло даже в самый лютый мороз. Долгополые волчьи шубы и родственные им тулупы и епанчи в это время встречались в гардеробах всех сословий. Не брезговало ими и дворянство: как приближенная ко Двору аристократия, так и другая его часть, о которой министр К. А. Ливен сказал как-то: «линия дворянского сословия столь необозримое имеет у нас протяжение, что одним концом касается подножия престола, а другим почти в крестьянстве теряется»[402].

Волчью шубу, покрытую модной в те годы материей – шерстяным камлотом, мы видим в описи имущества уже упомянутого приближенного императора Алексея Долгорукова (1730), простую волчью шубу – в духовной некоего московского капитана Петра Сверчкова (1720), волчий тулуп – в духовной Агафона Богданова, служителя ближнего стольника царя Петра Алексеевича Степана Колычева (1719), волчью рясу – в духовной Андрея Яковлева, протоиерея Казанского собора (того самого, что и сейчас стоит на углу Никольской улицы и Красной площади, восстановленный в своих первоначальных формах). Кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны Артемий Волынский щеголял в епанче, подбитой сибирскими белыми волками (1740)[403]. Одежда на волчьем меху была одной из самых доступных, при этом привлекательной и потому широко распространенной из всего множества вариантов мужской зимней одежды.

Еще один специфический «мужской» мех – медвежий (в описях имущества XVIII века шкура бурого медведя фигурирует как «медведна»). Это износостойкий (95 % носкости)[404] тяжелый мех, с густым, лохматым и грубым волосяным покровом светло-бурого, бурого, черно-бурого до черного цвета; темный с блестящими серебристыми кончиками мех ценится более прочих[405]. Косматые медвежьи шубы сохраняли тепло не хуже волчьих. Как претензию на оригинальность, близкую к эпатажу, воспринимали современники привычку фаворита императрицы Екатерины II князя Григория Потемкина встречать гостей в косматой медвежьей шубе вместо домашнего халата, о чем мы знаем из воспоминаний французского посланника при дворе Екатерины II Л.-Ф. Сегюра (1785–1789)[406].

Одним из самых эффектных «мужских» мехов столетия была рысь – однотонная или пятнисто-крапчатая, пепельно-голубая (самая лучшая, мягкая и нежная), с серо-голубым пухом; темно-серая; красноводая – сероватая с краснотой; красно-рыжая[407]. Верхняя одежда из рыси украшала гардеробы высшей знати. Камлотовая (самая модная!) шуба на рысьем меху принадлежала сановнику графу Михаилу Головкину (1742); сибирский губернатор князь Матвей Гагарин владел зимним сюртуком, подложенным рысями и украшенным шелковыми пуговицами (1721); сановник Артемий Волынский располагал епанчой на рысьем меху; такая же епанча и тафтяной бешмет на рысях принадлежали Алексею Долгорукову[408].

[358] Терещенко А. В. История культуры русского народа. С. 146.

[359] Валенцова М. М. Каша // Славянские древности. Т. 2. С. 483–488; Ляпин Д. А. Путешествия в прошлое. С. 90–91.

[362] Там же. С. 7, 12, 41, 64.

[363] Там же. С. 7, 64. Примечание 3.

[364] Сказание о роскошном житии и веселии // Русская демократическая сатира XVII века. М., 1977. С. 31.

[365] Вейсман Э. Немецко-латинский и русский лексикон. СПб., 1731. С. 420.

[366] Шапиро Б. Л. Русские открытия на Тихоокеанском севере и мужская меховая мода галантного века // Проблемы социальных и гуманитарных наук. 2022. № 1 (30). С. 122–129. Сибирская пушнина постепенно утратила свое существенное значение в государственном бюджете. Уже в конце 1750-х годов она составляла всего около 1 % государственного дохода. См.: Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. С. 119.

[367] Например, такие слова Атласова: «А в море бывают киты великие, нерпа, каланы, и каланы остаются на земле и их копьями колют и по носу палками бьют, а бежать те каланы не могут, потому что ноги у них самые малые». См.: Соколов В. Е., Парнес Я. А. У истоков отечественной териологии. М., 1993. С. 43.

[368] Трапезов О. В. Шкурки соболя в роли денег // Кролиководство и звероводство. 2012. № 3. С. 23–24.

[369] Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири в XVII веке. М.: Наука, 1967. С. 239, 250, 265–266, 277; Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. С. 105.

[370] Леви К. Г., Воронин В. И., Задонина Н. В., Язев С. А. Малый ледниковый период. Ч. 2. Гелиофизические и природно-климатические аспекты // Известия ИГУ. Серия: Геоархеология. Этнология. Антропология. 2014. Т. 9. С. 28, 30; Мельнов А. В. Климат и военные действия на северо-западе в начале Северной войны (1700–1710) // Ученые записки ПетрГУ. 2015. № 3–1 (148). С. 29–34; Сегал А. Е., Васильев К. Г. История эпидемий в России. От чумы до коронавируса. М., 2020. С. 107–136.

[371] Берх В. Н. Хронологическая история открытия Алеутских островов или Подвиги российского купечества. СПб., 1823. С. 3, 101; Бруцкая Л. А. Купеческий драйв И. С. Лапина (1740–1820) // Вестник Сыктывкарского университета. Серия гуманитарных наук. 2019. № 3 (11). С. 14.

[372] Берг Л. С. Открытие Камчатки и Камчатские экспедиции Беринга. 1725–1742. Л., 1935. С. 84.

[373] Барабаш-Никифоров И. И., Мараков С. В., Николаев А. М. Калан. Морская выдра. Л., 1968. С. 14, 18; Лебенгарц З. Я. Пушно-меховое сырье. М., 1969. С. 136.

[374] Крашенинников С. П. Описание земли Камчатки. Т. 1. СПб., 1755. С. 287. Первые устные сведения о каланах прозвучали в рассказах русских землепроходцев XVII – XVIII веков Атласова, Анциферова, Козыревского и других. В книгу Крашенинникова – первую книгу на русском языке, где дано описание животного мира крайних восточных владений России, – вошли материалы из «Сочинения о морских зверях» и манускриптов Г. В. Стеллера, участника беринговской экспедиции, умершего в 1747 году. Свое сочинение Стеллер начал писать еще на о. Беринга, для чего «ездил с живописцем Беркганом на Курильские острова для учинения рисунка морскому зверю, называемому бобром». Труд Стеллера «О морских зверях» был опубликован в 1751 году на латыни, а в 1753 году переведен на немецкий язык. См.: Соколов В. Е., Парнес Я. А. У истоков отечественной териологии. С. 120, 123, 130, 135–138, 161.

[375] Ваксель С. Вторая камчатская экспедиция Витуса Беринга. М.; Л., 1940. С. 122–123.

[376] Согласно показателям сравнительной износостойкости видов меха в баллах, где за максимально возможные 100 баллов принимается износостойкость выдры, соответствующая 20 сезонам эксплуатации. Таким образом, носкость выдры равна 100 %, калана – 95 %, соболя – 80 %, норки – 70 %, голубого песца – 60 %, белого песца – 45 %, лисицы – 40 %, белки – 27 %. См.: Таблица износостойкости мехов [Электронный ресурс]. snowqueen.ru/about/about_fur/tables (дата обращения 01.02.2022).

[377] Лебенгарц З. Я. Пушно-меховое сырье. С. 136.

[378] Объемы промысла достигли максимума в первые годы XIX столетия. Так, в одном только 1803 году было вывезено более 20 тысяч шкур каланов. См.: Барабаш-Никифоров И. И., Мараков С. В., Николаев А. М. Калан. Морская выдра. С. 39; Берх В. Н. Хронологическая история открытия… С. 150.

[379] Там же. С. 8–14, 53, 82, 91–92.

[380] Прибыль была особенно высока с учетом обменного курса. Промышленники вели неэквивалентный обмен с туземцами, используя монопольное положение поставщиков европейских товаров. Пушнину меняли на нитки бисера, табак, бытовую утварь, текстиль (шкуру превосходного калана обменивали на нитку бисера или на нож). После образования Российско-американской компании цены были стандартизированы по колониальной таксе, согласно которой за одного калана давали нож, или два фунта табака, или три нитки бисера; двух каланов меняли на топор. См.: Гринев А. В. Специфика товарообмена русских с туземцами Аляски в 1741–1867 гг. // Антропологический форум. 2016. № 29. С. 70, 72. На «Большой земле» дальневосточная пушнина продавалась с «хорошим авантажем». См.: «Записки» приказчика Российско-американской компании Н. И. Коробицына. 1795–1807 гг. // Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII – XIX веках. М.; Л., 1944. С. 124.

[381] Согласно другим подсчетам, в 1745–1799 годах было добыто не более 12 тысяч каланов. См.: Берх В. Н. Хронологическая история открытия… С. 169.

[382] Там же. С. 144. Пушной промысел был здесь настолько значителен, что современное Берингово море было названо современниками Бобровым, а острова восточной части цепи Алеутских островов – Лисьими. См.: Берг Л. С. Открытие Камчатки… С. 291; Берх В. Н. Хронологическая история открытия… С. 82, 138; Крашенинников С. П. Описание земли Камчатки Т. 2. СПб., 1786. С. 240.

[383] Епатко А. Ю. «Вдруг увидели перед собой остров…»: о драматическом плавании русской промысловой шхуны «Зосима и Савватий» в 1798 году // Московский журнал. История государства Российского. 2013. № 12 (276). С. 24–33.

[384] Берх В. Н. Хронологическая история открытия… С. 14.

[385] Барабаш-Никифоров И. И., Мараков С. В., Николаев А. М. Калан. Морская выдра. С. 34, 51–58. В результате массового истребления каланов к началу XX века популяция сократилась до менее чем двух тысяч особей, рассредоточенных по этой огромной территории.

[386] Берх В. Н. Хронологическая история открытия… С. 68–69, 94.

[387] История русской Америки. 1732–1867. Т. 3. Русская Америка: от зенита к закату. 1825–1867. М., 1999. С. 10.

[388] Берх В. Н. Хронологическая история открытия… С. 155.

[389] Каплин А. А. Пушнина СССР. М., 1960. С. 49.

[390] Городская семья XVIII века. Семейно-правовые акты купцов и разночинцев Москвы. М., 2002. С. 232.

[391] Опись о гардеробе Его Императорского величества Петра Второго, платье и протчее // Павленко Н. И. Петр II. М., 2017. С. 283; Тихонов Ю. А. Мир вещей в московских и петербургских домах сановного дворянства (по новым источникам первой половины XVIII в.). М., 2011. С. 144.

[392] Маккензи М. Мода. М., 2010. С. 14. Подробнее см.: Шапиро Б. Л. История кружева как культурный текст. М., 2018. С. 72–80.

[393] Черная Л. А. Петр I как образец «политичного кавалера» // Петр Великий и его время: материалы Всероссийской научной конференции, посвященной 290-летию Полтавской победы. СПб., 1999. С. 142. Цит. по: Мухин О. Н. Трансформация маскулинного облика российского монарха в петровскую эпоху: постановка проблемы // Вестник ТГПУ. 2014. № 2 (143). С. 98.

[394] Бордэриу К. Платье императрицы. Екатерина II и европейский костюм в Российской империи. М., 2016. С. 205.

[395] Песков В. М. Северный демон // Комсомольская правда. 09.12.2010 [Электронный ресурс]. www.kp.ru/daily/24605.3/775260/ (дата обращения 01.02.2022).

[396] Темно-коричневые (волосяной покров темно-коричневый, «шлея» коричневая, пух темно-голубой); коричневые (волосяной покров коричневый, «шлея» светло-коричневая, пух серый); светло-коричневые (волосяной покров светло-коричневый или желтый, «шлея» светло-желтая, пух светло-серый). Гончарова О. В. Пушнина Западной Сибири: основы товароведения и рынок. Омск, 2009. С. 248–249; Каплин А. А. Пушнина СССР. С. 46–47; Лебенгарц З. Я. Пушно-меховое сырье. С. 136; Соколов В. Е., Парнес Я. А. У истоков отечественной териологии. С. 157.

[397] Цит. по: Там же. С. 18.

[398] Таблица износостойкости мехов. Есть мнение, согласно которому носкость росомахи относительно выдры равна 200 %. См.: Ивкин М. Росомаху уважают даже летчики НАТО. 16.06.2010 // Копейка. 2010. № 23 [Электронный ресурс]. baik-info.ru/kopeika/2010/23/010001.html (дата обращения 01.02.2022).

[399] По теплозащитным свойствам мех разделяют на группы: I – с особо высокими показателями (у енотовидной собаки, росомахи, красной лисицы, зайца-беляка, речного бобра, рыси, куницы, соболя); II – с высокими показателями (у колонка, белки, енота, хоря, ондатры, нутрии); III – со средними показателями (у щипаного кролика, тарбагана); IV – с низкими (у сурка, горностая); V – с особо низкими показателями (у хомяка, крота, водяной крысы). См.: Гончарова О. В. Пушнина Западной Сибири… С. 223–224.

[400] Там же. С. 42–43, 116; Лебенгарц З. Я. Пушно-меховое сырье. С. 137.

[401] Там же. С. 160; Соколов В. Е., Парнес Я. А. У истоков отечественной териологии. С. 157.

[402] Юхнева Н. В. Этнический состав и этносоциальная структура населения Петербурга. Л., 1984. С. 43.

[403] Городская семья XVIII века. С. 332; Дворяне Москвы: свадебные акты и духовные завещания петровского времени. М., 2015. С. 249, 281; Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 144, 199.

[404] Таблица износостойкости мехов.

[405] Лебенгарц З. Я. Пушно-меховое сырье. С. 170.

[406] Сегюр Л. Ф. Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II: 1785–1789. СПб.: Тип. В. Н. Майкова, 1865. С. 6, 54. Интересна история происхождения этой шубы: о ней известно со слов князя Д. Е. Цицианова, который и подарил ее Потемкину. «Случилось один раз, – вспоминал Цицианов, – разговаривая… о шубах, [Потемкин] сказал, что он предпочитает медвежьи, но что оне слишком тяжелы, жалуясь, что не может найти себе шубы по вкусу.

[407] Гончарова О. В. Пушнина Западной Сибири… С. 271; Лебенгарц З. Я. Пушно-меховое сырье. С. 167; Соколов В. Е., Парнес Я. А. У истоков отечественной териологии. С. 31.

[408] Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 100, 139–140, 144, 199–200, 237.