Россия в шубе. Русский мех. История, национальная идентичность и культурный статус: читать начало книги онлайн

Мех рыси – красивый, теплый, но, как и все другие «мужские» меха, грубоватый и тяжелый, что ограничивало его применение в женской моде XVIII века. Исключение делали лишь для относительно мягких и нежных белоснежных рысьих черевов (брюшек), которые шли на изготовление муфт, пелерин и головных уборов – как мужских, так и женских. В «женских» имущественных документах столетия встречаются только редкие образчики одежды из рыси. Это венгерский кафтан статс-дамы императрицы Елизаветы Петровны и молодой супруги брата фаворита императрицы Кирилла Разумовского – графини Екатерины Разумовской, в девичестве Нарышкиной (объемная, на 866 позиций, опись имущества от 1746 года сделана по случаю бракосочетания; приданое было колоссальным)[409] и алая штофная шуба на рысьих черевах москвички Дарьи Римской-Корсаковой, невесты князя Василия Мещерского (1717)[410]. Стоит учесть, что и кафтан, и шуба упомянуты в имущественных документах, сопровождающих заключение брака, и потому вполне могли быть той частью приданого, что назначалась родителями невесты будущему зятю. Мужская одежда была весьма специфической частью женского «платенного» (от слова «платье») приданого: она крайне редко включалась в состав сговорных, когда невеста покидала родительский дом, и довольно часто, если жених входил в семью невесты. В этом случае документ содержал дополнительные условия приема зятя[411].

Венгерский кафтан Разумовской можно отнести к проявлениям характерной для столетия мужской зимней моды на одежду центрально-восточной Европы (не только венгерскую, но также и польскую)[412].

Шубу Римской-Корсаковой нужно рассмотреть подробнее. Штофная материя, из которой она изготовлена, в XVIII столетии чаще использовалась для изготовления женской одежды, но все же встречалась в одежде обоих полов. Цвет шубы – алый – в данном случае также не может служить для уточнения ее гендерной принадлежности. Мужская одежда на рысьем меху, действительно, чаще покрывалась текстилем нейтральных, монохромных оттенков – черным, серым (как тут не вспомнить серый суконный сюртук на рысях и рысью шапку черного бархата опального царевича Алексея из посмертной описи его имущества)[413]. Однако известна и мужская «рысья» одежда из яркой материи: красная суконная с серебряным позументом шуба сына Артемия Волынского (1740) и васильковый суконный кафтан московского стольника Гурия Украинцова (1717)[414].

Сочетание «алый текстиль + „мужской“ мех» в XVIII столетии было довольно популярно. Одним из самих ярких примеров нужно назвать своеобразную и, надо полагать, весьма эффектную униформу для сопровождения выезда в доме графов Разумовских (1774): гусар, скороходов, арапов, лакеев, егерей и кучеров. Гусарский мундир здесь включал алые суконные ментики, опушенные дикой кошкой, алые суконные шубы на медвежьем меху и пышные шапки из росомахи. Скороходы были одеты в алые суконные сюртуки на волчьем меху. Арапы носили опушенные кошкой шубы красного сукна и такие же шаровары. Лакеям полагалось специальное зимнее ливрейное платье из шубы красного сукна на волчьем меху (где рукава для экономии были подбиты овчиной) и шапки с красным верхом и серой овчинной опушкой; такие же шапки полагались и арапам. Егерям были сделаны шубы зеленого сукна на волчьем меху и серые овчинные шапки. Кучерский костюм состоял из специального покроя суконного сюртука алого цвета на медвежьем меху, шапки красного сукна с медвежьей опушкой и медвежьей муфты. Для отделки алого сукна и косматых мехов использовали серебряный позумент[415].

Характеристику «мужских» мехов XVIII столетия могут дополнить ранее не упомянутые второстепенные, но важные детали. Это домашняя одежда: шлафор на рысях светлейшего князя Александра Меншикова (одного из самых могущественных лиц среди некоронованных особ Европы первой трети XVIII века, что, несомненно, отразилось в его костюме), чулки и обувь (чулки того же Меншикова из малиновой тафты, подложенные волком, и «барсовые» сапоги Алексея Долгорукова), головные уборы (зимний картуз на рысьем меху Петра II и меховой картуз Петра I)[416], муфты (семь «муфть Великого посольства Петра I, «рассомачья» муфта Алексея Долгорукова и рысья муфта корабела и адмиралтейца Александра Кикина), о которых будет сказано отдельно чуть позднее.

К сожалению, меховые вещи Петра I из-за нерадивости их хранителей были попорчены молью и не сохранились, за исключением нескольких кафтанов, отделанных мехом[417]. Но до наших дней дошел царский портрет в рысьих мехах (Ян Купецкий. Портрет Петра I. 1711–1712). В описях имущества русской аристократии стали известны: меховая казна галанта и модника Виллима Монса, чьей гордостью были два «арсамаха» и одна рысь (1723–1724); сановника Артемия Волынского – черная дикая персидская собака, барс, рысь, бобер, сибирский волк, медведна (1740); барс, рысь и росомаха – Александра Кикина (1718)[418].

Так, оригинальные и эффектные изделия из меха калана и других «мужских» мехов, практически не использовавшиеся в женском костюме галантного века, стали характерным атрибутом костюма брутальных покорителей северных территорий, а затем и широкого круга русских аристократов.

К рубежу XVII – XVIII веков костюм русской аристократии представлял причудливое смешение европейских, азиатских и традиционных этнических форм. Ключевым моментом в его развитии стали петровские культурные реформы, призванные превратить Россию в европейскую державу, а конкретной отправной точкой – петровский указ от последних дней декабря 1701 года «О ношении всякого чина людям Немецкого платья и обуви…», затрагивающий обе гендерные группы[419].

Еще по возвращении из Великого посольства[420] в августе 1698 года Петр I установил новый формат царских наград – без шуб, дорогих тканей и сороков соболей. Одно из последних награждений по старому обычаю пришлось на июль 1699 года, когда шуба на соболях была пожалована посланнику Священной Римской империи[421]. Начинается формирование новой наградной (орденской и медальной) системы по западному образцу. Старинный обычай награждения шубами упраздняется; идея о счастливой царской Доле, имеющей материальное выражение в его меховой казне, становится отжившей и ненужной.

С петровскими реформами, противопоставившими «европейскую» культуру меньшинства «азиатской» культуре большинства населения России[422], уходит в прошлое и архаическая сакрализация меха, сохраняясь лишь в традиционной культуре – при этом культурный смысл шубы как вещественного выражения высокого статуса, безусловно, сохраняется.

Несмотря на прозападное содержание петровских культурных реформ, фактически упраздняющих право ношения традиционной одежды для русской знати, в кладовых клетях аристократии по-прежнему хранилось «мягкое золото» России – ценная меховая рухлядь и меховая одежда. Богатство, обилие и разнообразие меха демонстрировало знатность и высокий статус его владельца.

«Меховая рухлядь» главы государства, царя Петра Алексеевича, из Большой Казны – главной кладовой государства – была достойно представлена:

• соболями («с пупками» и без таковых);

• самыми разнообразными лисицами – красными, черными, сиводушчатыми, бурыми, в том числе сшитыми в исподы (подкладки для одежды) и лоскуты;

• песцами: белыми и голубыми, также сшитыми в исподы и лоскуты;

• беличьими мехами, сшитыми в исподы и лоскуты;

• горностайными мехами, сшитыми в лоскуты и несшитыми;

• тремя рысями;

• итого в царской казне хранилось мехов на общую сумму более 276 рублей (1701)[423].

Среди обширного имущества царицы Екатерины I обнаруживаются меха соболиные и горностаевые, лисьи и песцовые, разные овчинки, в том числе белые, а также росомаха и куница на внушительную сумму более 1500 рублей (1727)[424]. По смерти первой русской императрицы эти меха были разделены между цесаревнами Елизаветой и Анной.

Интересно, что в описях имущества XVIII столетия соболь упоминается в одном ряду с драгоценностями, более того – выделяется среди них особо – например, в «ценовой росписи мазепину богажу», то есть в описи вещей Ивана Мазепы (1709)[425].

Знаменитый русский соболь ценился в это время так высоко, что даже в быту аристократии небольшие обрезки и лоскутики его тщательно сберегались. «Два лоскута собольи. Обрезки собольи, которые были в платке для пересушки сшиты, да мелкие обрезки в углу. Два хвоста да восемь лоскутиков собольих» обнаруживаются в кладовой сестры Петра I царевны Натальи Алексеевны (1716)[426]. «Три соболя, да в мешочке три ж соболя, да лоскутье соболье ж»[427] мы видим среди имущества первой супруги царя-реформатора иноки Елены – Евдокии Лопухиной (1731). Скрупулезно пересчитанные соболиные «пятьдесят девять хвостов, пола соболья, четыре с половиной [собольих] огонька» и «тридцать девять хвостов собольих и один лоскуток», а также «в мешочке лоскутики собольи и самые мелкие» были даны в приданое богачке Екатерине Нарышкиной (в замужестве Разумовской)[428].

Четыреста семнадцать собольих хвостов (по 15 рублей за сто штук) хранились в московском доме сибирского губернатора князя М. П. Гагарина, а кроме них: барс (оцененный при описи его имущества в 3 рубля), росомаха (1 рубль), 3 песца белых (по 3 рубля каждый), 7 бобров (из них 5 штук по 10 рублей, один по 1 рублю и еще один – по 2 рубля), 3 бобра, подбитые красным сукном (по 5 рублей), 3 меха лисьих (по 5 рублей), 2 меха лисиц чернобурых (по 1 рублю) и еще их же на 20 рублей. Здесь же хранились шкуры лисицы, разобранные на отдельные части: 220 лапок (по 2 рубля за сто штук), 16 хребтов (10 рублей), 100 хвостов (20 алтын), 30 пар «душек» (4,5 рубля), 30 пар «чемров» (3 рубля), связка лбов (16 алтын 4 деньги). Общая стоимость меховой рухляди губернатора составила более 160 рублей (1721). Относительно скромные результаты подсчета могут быть объяснены тем, что в Москве Гагарин бывал редко, проживая по большей части в Тобольске[429].

Не меньшей ценностью считался мех горностая: «в мешочке маленьком хвостиков горностайных семьдесят один» бережно хранились царевной Натальей Алексеевной[430]. Начиная с коронации Екатерины I (1724) горностай получил особый смысл и статус, принимая, по западноевропейскому образцу, значение одного из символов власти. В этом качестве горностаевая мантия приобрела такие обязательные элементы, как покров из золотой парчи и гербовый декор. Коронационная мантия Екатерины I была сделана из золотого штофа на белых горностаях, и расшита гербовыми орлами и коронами[431]. Показательно, что именно в меховой казне русской императрицы мы видим горностаи «великой доброты».

Как известно, русская власть не препятствовала щегольству царедворцев, понимая взаимосвязь демонстративного потребления, материальных атрибутов статуса, блестящего двора и «славы и красоты государства»[432]. «Чтоб каждый такой наряд, экипаж и ливрею имел, как чин и характер его требует», – прямо диктовала петровская «Табель о рангах»[433]. Именно после культурных реформ начала XVIII столетия «знатные русские дамы перестали довольствоваться одним или двумя платьями, как довольствовались их матери, бабушки и прабабушки, но начали иметь по нескольку платьев с галунами, шитьем и „пондеспанами“ (дорогостоящим кружевом Point d’Espagne. – Б. Ш., Д. Л.)»[434]. Это время пышной и изысканной придворной моды, когда гардеробы русской знати наполнились переливающимися блеском металла тканями, громоздкими юбками и кафтанами с оттопыренными полами, экстравагантными головными уборами, вычурной обувью, необычными и эффектными аксессуарами.

Вполне ожидаемы здесь и эффектные меховые вещи, поражающие своей роскошью. Это, прежде всего, верхняя одежда. Самым парадным ее вариантом была епанча – длинная и широкая безрукавая накидка. Епанчи высшей знати были выполнены из драгоценной материи (весьма часто – золотной парчи) и подбиты или опушены мехом высшей ценовой категории, чаще всего горностаем или соболем, реже песцом или лисицей, чей мех никогда не был принадлежностью исключительно аристократического костюма и быта.

Екатерине I принадлежали как минимум две епанчи – одна на горностаях и белом атласе, сшитая к официальному венчанию (оно состоялось только в 1712 году), вторая – на лисе, с опушкой из горностая. Обе епанчи были покрыты бархатом: первая – малиновым, вторая – черным[435]. После смерти императрицы в мае 1727 года они были переданы ее дочери цесаревне Анне Петровне; а затем, год спустя, уже после ее кончины в мае 1728 года, след этих замечательных нарядов теряется.

Состояние вопроса можно существенно уточнить, привлекая к анализу, помимо описей имущества частных лиц, еще и семейно-правовые акты, сопровождающие совершение брака, – источники, сегодня недооцененные и малоизученные. В России к началу XVIII века брак представлял собой смешанный результат действия русского обычного права и права церковного. Обыкновенно брак предварялся обручением – сговором; неотъемлемой частью сговора был договор о будущем совершении брака, который облекался в формальную письменную сделку – так называемую рядную запись (или просто рядную). Договор нес исключительно имущественный характер соглашения о размере приданого, а его неисполнение вело только к выплате неустойки – заряда. Строго определенного характера эти записи, бытующие под самыми разнообразными названиями (рядная запись, рядная сговорная, рядная поступная, дельная, деловая роспись, объявительная и так далее), не имели. Неопределенность названий отражала нечеткость укоренившихся в быту форм договоров. После петровских культурных реформ рядные и сговорные записи формально заменялись росписями приданого без обязательства выплаты неустойки. Несмотря на запрет, обычай составления рядных записей сохранялся[436].

Обращаясь к брачным договорам XVIII столетия, заметим, что парчовая епанча на песцах, опушенная горностаем, ценой в 270 рублей, и комплектная к ней парчовая мантилья на горностаях, ценой 120 рублей, обнаруживаются в приданом третьей дочери графа Романа Воронцова Екатерины (в будущем подруги и сподвижницы Екатерины Великой), в 15-летнем возрасте вышедшей замуж за князя Михаила Дашкова (1759)[437]. Епанчу «парчи серебряной» на соболях (из-за чего она стоила целых 800 рублей) мы видим в приданом фрейлины императрицы Елизаветы Петровны, 19-летней Евдокии Разумовской, родной племянницы Кирилла Разумовского и невесты Андрея Бестужева-Рюмина (1747)[438].

[409] 1746 года декабря 20 опись Ее Императорского Величества фрейлины Екатерины Ивановны Нарышкиной имениям // Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. 1. СПб., 1880. С. LVIII; Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 286.

[410] Дворяне Москвы. С. 497.

[411] Сговорная на свадьбу и на прием зятя в дом // Акты, относящиеся до юридического быта древней России. Т. 3. СПб., 1884. Стб. 316–318. Подробнее см.: Шапиро Б. Л. Сословный женский костюм XVIII – начала XX в. по материалам сговорных записей и росписей приданого // Женская традиционная культура и костюм в эпоху Средневековья и Новое время: материалы научно-образовательного семинара, 24–25 сентября 2015 г. Тверь, 2015. С. 84–102.

[412] Мерцалова М. Н. Костюм разных времен и народов. Т. 3–4. М.; СПб., 2001. С. 56.

[413] Распределение вещей царевича Алексея Петровича, по смерти его // Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 6. Царевич Алексей Петрович. СПб., 1859. С. 574.

[414] Дворяне Москвы С. 205; Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 199–200.

[415] Разумовский К. Г. Стат дому моего Петербургского // Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. 1. СПб., 1880. С. LXXVII – СI.

[416] Моисеенко Е. Ю. Опись гардероба А. Д. Меншикова. К истории мужского костюма первой четверти XVIII века в России // Культура и искусство петровского времени. Л., 1977. С. 100, 102, 104; Опись о гардеробе Его Императорского величества Петра Второго… С. 283; Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 146.

[417] Основателю Петербурга. СПб., 2003. С. 129–130.

[418] Гардероб и некоторые вещи Виллима Монса в 1723–1724 гг. // Семевский М. И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс. 1692–1724. М., 1994. С. 370, 372; Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 88, 201.

[419] Подробнее см.: Шапиро Б. Л. Русский костюм: между царством и империей // История: факты и символы. 2017. № 3 (12). С. 132–139.

[420] Восстание московских стрельцов, 1698 год: материалы следственного дела: сб. документов. М., 1980. С. 261; Николаев Н. Г. Исторический очерк о регалиях и знаках отличия русской армии. Т. 1. Великокняжеский и царский периоды. СПб., 1898. С. 184.

[421] Из-за отсутствия в Москве Петра I, который в те дни находился в Европе с Великим посольством, награждение провел замещающий его глава Посольского приказа Л. К. Нарышкин. См.: Корб И. Г. Дневник путешествия в Московию (1698 и 1699 гг.). СПб., 1906. С. 163. Первым шагом в этой новой для страны системе стала разработка статута первого российского ордена – Св. апостола Андрея Первозванного, который почитался как покровитель России. Известно три версии о времени учреждения ордена: 30 августа 1698 года (сразу по возвращении в Москву), 30 ноября этого года (день празднования Св. Андрея) или март 1699 года (по свидетельству очевидца Иоганна Корба). См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Историческое собрание списков кавалерам четырех российских орденов. М., 1814. С. VII; Корб И. Г. Дневник путешествия в Московию. С. 135; Спасский И. Г. Иностранные и русские ордена до 1917 года. М., 2009. С. 163–164.

[422] Подробнее см.: Кондаков И. В. Цивилизационная идентичность России… С. 290.

[423] Сборник выписок из архивных бумаг о Петре Великом. Т. 2. М., 1872. С. 295–297.

[424] Об отдаче в комнату цесаревны Елисаветы Петровны из оставшихся после императрицы Екатерины I вещей. Протокол Верховного тайного совета. 24 октября 1727 г. // Сб РИО. Т. 69. Протоколы, журналы и указы Верховного тайного совета. 1726–1730 гг. Ч. 4 (Июль – Декабрь 1727 г.). СПб., 1889. С. 565–574. Сумма примерно равна годовому жалованью генерал-майора. См.: Ведомость, в каком состоянии надлежит содержать комнату сестры Его Императорского Величества Ея Высочества Государыни Наталии Алексеевны // Сб РИО. Т. 63. Протоколы, журналы и указы Верховного тайного совета. 1726–1730 гг. Ч. 3 (Январь – Июнь 1727 г.). СПб., 1888. С. 740.

[425] Письма князя Александра Даниловича Меншикова к князю Дмитрию Михайловичу Голицыну // Сб РИО. Т. 11. СПб., 1873. С. 108.

[426] Дело о пожитках государыни царевны Наталии Алексеевны // Старина и новизна. 1914. № 17. С. 216.

[427] Опись имущества Государыни Царицы Евдокеи Феодоровны / Дубровский Н. А. Последние годы жизни Государыни Царицы Евдокии Федоровны // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1865. № 3. С. 57.

[428] 1746 года декабря 20 опись. С. XLVII, LVI; Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 288.

[429] Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 90, 101. В московском доме Кабинет-министра императрицы Анны Иоанновны, главы Кабинета министров Анны Леопольдовны Андрея Остермана (1742) хранились две шкуры лисицы, черный кошачий мех, 30 черных персидских овчин, некоторое количество сибирской белки, камчатского бобра (к сожалению, доподлинно неизвестно его речное или морское происхождение; очевидно, что морской бобр был бы одним из первых «на Москве»), куницы. Остерману принадлежал один дом в Москве и еще три – в Петербурге, где он проживал постоянно; очевидно, что имущество было распределено среди домохозяйств неравномерно. В двух московских дворах князя Сергея Долгорукова обнаруживаются меха белки, волка, рыси, песца, и большое количество выделанных овчин (1730). См.: Тихонов Ю. А. Мир вещей… С. 166, 174, 220, 223, 227.

[430] Дело о пожитках государыни царевны Наталии Алексеевны. С. 216.

[431] Берхгольц Ф. В. Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого, с 1721–1725 год. Ч. 4. 1724-й и 1725-й годы. М., 1860. С. 51; Коронационный сборник. Т. 1. СПб., 1899. С. 55; Ракина В. Искусство русского меха и мех в русском искусстве // Коммерсант. 2002. № 184. С. 32.

[432] Михневич В. О. Век эпикурейства. Черты нравов в России XVIII века // Наблюдатель. 1889. № 11. С. 40.

[433] Полное Собрание Законов Российской Империи. Собрание первое. Т. 6. 1720–1722. СПб., 1830. С. 493.

[434] Карнович Е. П. Замечательные богатства частных лиц в России // Карнович Е. П. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1995. С. 468–469. Подробнее см.: Шапиро Б. Л. «Платье дворское золотное»: женская мода и демонстративное потребление в России к концу первой трети XVIII в. // Проблемы социальных и гуманитарных наук. 2020. № 3 (24). С. 124–133.

[435] Протокол Верховного тайного совета. 24 октября 1727 г. С. 569.

[436] Шапиро Б. Л. Сословный женский костюм…

[437] Роспись приданому для Катерины Романовны [Дашковой, урожденной графини Воронцовой] // Архив князя Воронцова. Кн. 21. М., 1881. С. 381.

[438] Рядная графини Евдокии Даниловны Бестужевой-Рюминой, рожденной Разумовской // Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. 1. СПб., 1880. С. XXV.