Россия в шубе. Русский мех. История, национальная идентичность и культурный статус: читать начало книги онлайн

Наступило время расцвета русского пушного промысла. На всем ареале добычи запасы соболя доходили до 1,5 млн штук[251]. Своего предела добыча соболя достигла к середине столетия (высшая ежегодная добыча приходится на 1640-е годы (145,4 тысячи штук), при расчетах по максимуму их стоимости – на 1650-е годы (225 тысяч рублей). В 1647 году объемы добычи соболя оценивались в 234,4 тысячи рублей[252]. Доля пушнины в доходной части государственного бюджета 1640–1650-х годов достигала 20 %[253].

Вместе с развитием пушного промысла начала свое бурное развитие и сибирская пушная торговля. Наибольшее значение получили ярмарки Ирбитская (1643) и Якутская (известна с конца XVII века[254]); относительно важное торговое значение получили Нерчинск, Енисейск и Мангазея. Мангазейский (туруханский) рынок был самым крупным сибирским рынком до 1640-х годов: здесь ежегодно, за редким исключением, продавалось и покупалось свыше 20 тысяч соболиных шкурок. Вместе с угасанием Мангазеи на первое место выдвинулся Якутск (в 1643 году в продаже здесь было свыше 38 тысяч соболей и некоторое небольшое количество менее ценной пушнины на общую сумму в 42,6 тысячи рублей). Заметной точкой на карте пушной торговли стал административный центр Сибири Тобольск, где в 1640–1680-х годах меховые товары вместе с лосиными кожами составляли до 45 % общего торгового оборота на сумму до 15,5 тысячи рублей[255]. Важным событием стало основание в 1661 году на Ангаре Иркутска, который сразу же взял на себя роль еще одного крупного центра пушного промысла и торговли. С этого времени русское проникновение в Сибирь шло все убыстряющимися темпами. Такими же темпами формировалась единая русская промысловая культура[256].

Москва пыталась закрепиться на Амуре, но начавшаяся русско-китайская война (албазинский конфликт, 1685–1689) пока не позволила добиться многого[257]. После заключения Нерчинского мира (1689) движение на северо-восток было продолжено[258].

Именно в это время окончательно закрепляется идеологическая подоплека присоединения обширных сибирских земель, подробно отразившегося в русских летописях. Так Есиповская летопись (1636) сообщает, что Сибирь «Божиим соизволением взята бысть от православных христиан, от руского воинства в наследие росийского скипетродержательства»[259]. Тем самым утверждалось, что русское «сибирское взятие» – закономерное покорение татарских народов, происходящее по Божьей воле.

Согласно легенде, зародившейся еще в Древней Руси, после библейского Потопа сыновья Ноя разделили все пределы земли на три части и поклялись за своих потомков никогда не нарушать установленных ими границ. Однако в XIII века татары, потомки сына Ноя Сима, вторглись в пределы Руси, где проживали потомки его брата Иафета, тем самым нарушив клятву своего прародителя. С победы на Куликовом поле (1380) начинается отмщение татарам за нарушение священных границ[260]. Московские князья выступили орудием Божественной воли, карающей силой. Следовательно, потомки Иафета не просто получили право на завоевание восточных земель, но действовали «Божиим соизволением». Наследники московских князей, правители российского царства, направляли свои войска в Сибирь, где жили татары или подвластные им народы, действуя по праву «наследственного российского скипетродержательства». Как мы видим, материальный аспект (добыча ценной пушнины) вовсе не считался летописцем главной причиной вторжения в Сибирь.

В Строгановской летописи (время ее составления точно не известно) «неверные» народы Сибири сами осознали, что Бог «покорил их под высокую царскую руку», и оставили сопротивление[261]. Текст содержит важное указание на то, что покорение Сибири случилось «благочестивых государей царей молитвами и счастием»[262], в котором мы вновь встречаем восприятие царского образа как наделенного особой Долей, благополучием и везением, обеспечивающими всеобщее благополучие. Эти представления оставались сильны, и фигура царя по-прежнему окружалась священным ореолом[263].

По Ремезовской летописи, составленной в конце XVII века, присоединение Сибири произошло согласно Божественному плану, по которому русские должны были принести в эти земли православную веру[264]. Бог наполнил казаков храбростью и внушил им мысль начать покорение сибирских земель ради распространения православия. Богатства Сибири, включая и ценную пушнину, стали своеобразным даром Бога за исполнение Его воли. Следовательно, добыча пушного зверя – богоугодное дело, способствующее развитию православного российского царства.

В той же Ремезовской летописи встречается мотив отмщения татарам за их вторжение на русскую землю в XIII веке. По мысли безымянного автора, здесь повторилась библейская история, когда Бог покарал соседей израильского народа – гордых филистимлян, вторгшиеся в их страну[265]. Автор цитирует текст из книги пророка Исаии (Ис 14: 29), где, между прочим, говорится, что вся история происходит по воле Бога и когда-то филистимляне – сильный, гордый народ – заняли земли, отданные Богом евреям. Чтобы не допустить их нового возвышения («ибо из корня змеиного выйдет аспид, и плодом его будет летучий дракон»[266]), Господь решил навсегда подчинить их евреям. Точно так же и русские воины вступили в татарские земли, отомстив за нашествие XIII века.

Объяснение дается не только мотиву завоевания местных народов, но и обложению их данью (ясаком). В Есиповской летописи мы читаем о том, что, как только русские привели татар, остяков и вогулов к присяге, те должны были им поклясться, что будут «под царскою высокою рукою до веку, покамест изволит Бог вселенной стоять, и ясак им давать государю по вся лета (каждый год. – Б. Ш., Д. Л.) без переводу, на русских людей зла никакого не мыслить…»[267]. Важно, что сибирские народы платили ясак чаще всего соболями. Размер ясака колебался в зависимости от местности: в Верхотурье (в районе Урала) брали пять соболей с человека, а в Туринском уезде (район Тобольска) – столько же брали с холостых и десять соболей – с женатых[268]. Большой доход царской «меховой казне» приносили якуты, для которых охотничий промысел был важнейшим занятием[269].

Описывая Сибирь, авторы летописей постоянно указывали на ее изобилие пушным зверем, повторяя, что «есть лисица, соболь, бобр, росомака, белка и подобная сим»[270], в таких количествах, что и представить невозможно. Летописи полны красочных эпизодов: тут текут полноводные реки, с множеством рыб, бескрайние леса, полные зверей и обширные пастбища. Должно быть, русским людям голодного и неспокойного «бунташного» XVII века в самом деле казалось, что Сибирь – сказочная страна, способная дать исстрадавшемуся человеку все материальные блага.

Русские летописи объясняли покорение изобильной Сибири Божественным промыслом; очевидно, что это важнейшее для истории русского меха событие имело вполне земные основания. Тотальная, основополагающая экстенсивная стратегия, вполне понятная в условиях ресурсной избыточности, в каком-то смысле даже «бесплатности» ресурсов, для России была неотделима от движения в пространстве – движения на восток. К XVII столетию возможности восточной и северо-восточной экспансии далеко еще не исчерпаны: в промысел вовлекаются все новые и новые территории («русский крестьянин… рвался все дальше и дальше в поисках земель, которых не касалась еще человеческая рука»[271]), все новые и новые дополнительные ресурсы[272]. С конца XVI века присоединенная к России территория Сибири в одиннадцать раз превысила Европу[273], но казалось, что неосвоенное пространство беспредельно.

XVII столетие было для России временем важных перемен, когда она вступила в новый этап своего развития: Средневековье, с его идеалами аскетизма и осуждением материальных благ, было окончательно отброшено[274]. Как и в Западной Европе XV – XVI веков, в России этого времени стремительно развивалось персональное начало и на первый план вышла Личность – независимая и оригинальная индивидуальность, человек, у которого есть четкое представление о собственной значимости и ответственности за свою жизнь. Конечно, многие из таких личностей, осознавших собственные возможности, направляли силы в погоню за материальным достатком. Экстенсивная стратегия, очевидно небезупречная с колонизационной точки зрения, получила официальное идеологическое оправдание.

Одновременно отмечается настоящий взлет интереса к коммерции и торговле: самые простые люди стремились зарабатывать деньги[275]; одним из главных героев истории стал человек-потребитель. Стремление к земным благам, столь характерное для эпохи Нового времени, толкало русских людей в Сибирь, где государственная промысловая колонизация сопутствовала народной[276]. Местные «миры» и власть были заодно; несмотря на периодически возникающие конфликты, здесь никогда не проявлялось недовольство царем, как бы сложно ни приходилось первопроходцам и переселенцам[277]. Расширяя границы России, служилые люди расширяли и пределы власти своего правителя, действуя в интересах не только царя, но и «мира», которые здесь были общими[278].

Голландский посол Кунраад фан Кленк описал встречу воеводы Устюга со Строгановым (1675), которую он наблюдал лично. Строганов явился вместе с богатыми горожанами на прием к воеводе, где все называли его «мужик», несмотря на то что он выглядел не хуже остальных. Был он родом из крестьян и получил свое прозвище в знак простого происхождения. Однако род Строгановых владел бескрайними землями на востоке России, и, между прочим, именно Строгановы открыли богатства Сибири и доставили московскому самодержцу власть над ней; «эта земля – золотое дно его царского величества», – подытоживает Кунраад фан Кленк[279]. Рассказ о «мужике» Строганове очень показателен. Суть его сводилась к тому, что род Строгановых, низкий по происхождению, возвысился, получив восточные земли благодаря царской милости, а затем эти простые «мужики» преподнесли самодержцу всю Сибирь – вместе с ее богатейшими запасами[280].

Таковы были реалии сибирского этапа меховой истории России и причины успеха «Сибирского взятия». Присоединение обширных восточных земель позволило Москве значительно увеличить экспорт пушнины. Доходы от продажи меха во второй половине XVII века были очень велики[281]. Вместе с этим выросло и значение Архангельска как важного морского порта[282]. Голландский путешественник Корнелий де Бруин, посетивший Россию на рубеже XVII – XVIII веков, описал Архангельск как великолепную гавань: «Тут находилось много кораблей на якорях, поджидавших другие корабли, возвращавшиеся на родину». Он также указал на множество иностранных торговцев в городе, изобилие разного товара и большой доход, который казна получает от таможни[283].

Таким образом, с 1645 года власть делает решительный шаг в сторону увеличения добычи «мягкого золота», и во второй половине XVII века меховая торговля переживает новый подъем, связанный с очевидными успехами в освоении Сибири. Одновременно идет еще один важный процесс – формируется самодержавная единоличная власть русского монарха, которая при Михаиле Федоровиче больше декларировалась, чем реализовывалась[284]. Алексей Михайлович взял на себя роль сильного и независимого правителя, судьи и защитника православных, царским мечом устанавливая порядок внутри страны и направляя своих верных подданных на борьбу с врагами за ее пределами.

Процесс усиления самодержавия, заметно ускорившийся с середины XVII века, нашел благодатную почву в народных представлениях о власти. Мы уже писали о том, что в русской культуре правитель воспринимался как обладающий особым везением и удачей – Долей. Другой примечательной царской чертой нужно назвать равнодушие к материальным ценностям, но вовсе не потому что царь отрицал их, а, напротив, оттого, что имел их в избытке[285]. В народном представлении царю нет нужды заботиться о роскоши, вкусной пище и драгоценностях – они всегда у него под рукой, всегда в избытке[286].

Разумеется, царь богат и самыми разнообразными мехами. Не случайно в народных сказках мех – важнейший атрибут царской персоны. Так, в сказке «Козьма Скоробогатый» (вариант известного сюжета «Кот в сапогах») хитрая лиса, добиваясь царской милости для своего бедного друга Кузьмы, делает подношения различными мехами: серыми волками, черными медведями, соболями и куницами, тем самым показывая, что ее хозяин равен царю по статусу. Меховые подношения сделали свое дело – в конце истории Кузьма сам стал царем[287].

Оригинальное развитие «мехового» сюжета представляет сказка «Василий-царевич и Елена Прекрасная»[288]. Она начинается с рассказа о том, что брату царя Ивана, Василию, очень не везло в жизни. Царь Иван принимает решение изгнать его из Дворца: царевич не обладал счастливой Долей – а значит, и не имел права жить в царских палатах. Долго скитался Василий, пока не встретил «бабку голубую шапку», которая посоветовала ему в честь Пасхи сходить к своему брату, царю Ивану, и попросить у него подарок. И правда, царь согласился пожаловать своему несчастному брату «сорок сороков черных соболей», «золота на пуговицы» и «зеленого шелку на петельки», с условием, что тот сошьет тулуп к утру «и чтоб на каждой пуговице было по райской птице, по коту заморскому!». Это непростое задание герою удалось выполнить благодаря вмешательству Елены Прекрасной. Пройдя ряд испытаний, Василий сам оказался правителем царства. Показательно, что ключевым предметом в истории этого сказочного героя становится царская шуба.

Учитывая вышесказанное, очевидно, что меха и шубы должны были играть заметную роль в идеях и действиях, связанных с укреплением и продолжением царского рода. Особую важность вопрос приобрел в XVII столетии, когда рождение наследников престола рассматривалось современниками как дело исключительно государственной важности: слишком хорошо были живы в их памяти страшные события Смуты.

Торжествами этого круга были родины (куда составной частью празднеств входили наречение имени и колыбельная молитва), крестины и именины. Праздники сопровождались щедрыми дарами: от светской власти – церковной[289], совершающей эти обряды, затем царственной роженице от ее ближнего круга[290] и, наконец, новорожденному – от родителей, их ближнего круга, определенных должностных лиц, и – шире – от всех подданных. Верно замечено, что «дарение подарков для новорожденного было строго обязательным и напоминало сбор дани, принимаемой от различных сословий и населенных пунктов всей страны»[291]. Чаще всего в качестве даров здесь выступали отрезы шелковой ткани (атласа, камки, бархата), серебряные кубки (реже – стопки), деньги и, конечно же, мех в виде «сороков» соболей[292].

Так, на рождение царевича Алексея Михайловича (1629) одних только подаренных ему соболей накопилось около пятидесяти сороков. Эта меховая казна была передана московским торговым людям, которым было «велено теми собольми с кизилбашским купчиной торговать… чтобы государеве казне была прибыль а не убыль»[293]. Интересно, что тогда же для новорожденного царевича были построены новые хоромы. Его отец, царь Михаил Федорович, пожаловал наследнику «на новоселье» четыре сорока соболей: один стоимостью 125 рублей, два по 90 рублей и один в 80 рублей[294]. Очевидно, что практической необходимости в таком количестве меха у младенца не было. В этом подарке нас интересует прежде всего его сакральная сторона – стремление пожелать своему единственному сыну и наследнику престола здоровья и благополучного взросления. В свой щедрый дар русский царь вложил и надежды на благополучную судьбу мальчика-первенца, продолжателя рода Романовых.

Показательно, что специальные дары полагались и придворным повивальным бабкам, от чьих знаний, умений и навыков напрямую зависела судьба и царственных рожениц, и их новорожденных. Так, по случаю рождения царевны Ирины (1627) – долгожданного первенца царя Михаила Федоровича – придворной повитухе досталась «шубка столовая»[295]. Такие дары имели не только прагматический смысл, но и свою символику. В их закономерности мы в очередной раз можем видеть устойчивость представлений о связи меха с празднествами жизненного цикла и благополучной жизнью.

В русской культуре – и, конечно же, во дворце XVII столетия – отмечался еще один праздник, включавший дарение меха. Это так называемые Бабьи каши (26 декабря)[296], праздник почитания повивальных бабок (главных персонажей родильной обрядности) и рожениц, праздник, связанный с культом рождения и продолжением рода, прямо противостоящий теме умирания. В этот день придворных повитух особо угощали и одаривали; частью угощения, помимо ритуальной выпивки, была специальная («символическая», как пишет И. Е. Забелин[297]) каша, «а к ней прилагалась пара соболей в 5 рублей… которую царица всегда жаловала приемной бабке»[298].

Мех и в XVII столетии продолжал выполнять свою особую нематериальную функцию, будучи всем понятным символом достатка и процветания. Как залог благополучия государства в царской казне хранилось мягкое золото (пушнина) и шубы, отделанные ценным мехом, – наряду с драгоценными иконами, золотой и серебряной утварью[299].

Многие русские «меховые» традиции уходили своими корнями в XV и XVI века. Так был продолжен старинный обычай пожалования царскими шубами. Русский эмигрант Григорий Котошихин (?–1667), много лет работавший в Посольском приказе, в своем сочинении о России подтверждал, что в царской казне хранятся специальные богатые шубы для раздачи за службу: «бархатные золотные и атласные золотные ж, на соболях»[300]. Для награжденных такие шубы были драгоценными не только в прямом смысле, но и в переносном: они одновременно служили и олицетворением богатства, и свидетельством близости к царской персоне[301]. Так в челобитной воеводы И. Ф. Еропкина (1634) указываются его «службишки» во время Смоленской войны, за которые он получал от царя только «жалованное слово с похвалою», тогда как его «сотоварищи» были награждены богатыми соболиными шубами и он сам рассчитывал на подобный подарок[302]. Просьба была удовлетворена: государь пожаловал воеводе «шубу со всем нарядом в девяносто рублей, кубок с кровлею серебрян в две гривенки»[303].

Царские пожалования такого рода могли быть и посмертными. В пример можно привести историю князя Михаила Волконского: в своем прошении за умершего отца он апеллирует не только к примеру товарищей, но и к истории своих предков, отмечая, что золотными царскими шубами уже награждались несколько поколений его рода за верную службу. «И на той Вашей Государеве службе… отца моего не стало, – жалуется князь, – и за те за все многие свои службы Вашею Государскою милостию отец мой не взыскан и против своей братии оскорблен; а дед мой боярин князь Федор Федорович за Мензелинскую свою службу и за рану Вашею Государскою милостию пожалован и по смерти взыскан: прислана на гроб ево шуба бархатная золотная на соболях, и тою шубой был покрыт гроб ево»[304].

Так шуба сопровождала русского человека «бунташного» века всю его жизнь, от рождения и до смерти.

Итак, в XVII веке шубы прочно вошли в обиход и стали важной частью повседневного быта и материальной культуры. Огромное значение меха в этом столетии следует связывать не столько с его сакральным значением, сколько с ведущей ролью в экономике[305]. Расцвет пушного промысла и торговли был подготовлен как общими изменениями социально-политической и экономической жизни, так и успешной колонизацией Сибири. Пушниной, самой разнообразной по сортности и качеству, много и охотно торговали во всех сколько-нибудь значительных торговых центрах страны; она же была одним из главнейших экспортных товаров. Громадные доходы от пушного экспорта, сравнимые с доходами от высокоприбыльной британской торговли индийскими пряностями[306], стимулировали дальнейшее развитие культурной стратегии российского царства по экстенсивному типу.

Глава 5

Магия меха: шуба, шкура и мех в русской народной культуре

[251] Дронова Н. А., Шестаков А. С. Промысел как жизнь: природоохранные и социально-экономические аспекты пушного промысла на Дальнем Востоке и торговли пушниной в России. М., 2005. С. 18.

[252] Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. С. 73, 86–87, 105. Конкуренция с Северной Америкой, которую Россия превосходила по естественным запасам пушнины, в это время еще не была опасной.

[253] Дронова Н. А., Шестаков А. С. Промысел как жизнь. С. 18.

[254] Якутский острог основан с 1632 году, официальное учреждение Якутской ярмарки состоялось в 1767 году.

[255] Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. С. 74, 85–86.

[256] Башаров И. П. Русская промысловая культура Восточного Прибайкалья (конец XIX – начало XX в.). Улан-Удэ, 2005. С. 57–58.

[257] Александров В. А., Покровский Н. Н. Власть и общество. Сибирь в XVII веке. Новосибирск, 1991. С. 335; Мясников В. С. Империя Цин и русское государство в XVII в. // Кастальский ключ китаеведа. М., 2014. Т. 1. С. 77–78.

[258] Стремясь освоить побережье Охотского моря. См.: Лубченкова Т. Ю. Самые знаменитые путешественники России. М., 1999. С. 18, 21, 25.

[259] Есиповская летопись // Сибирские летописи… С. 105.

[260] Ляпин Д. А. Потомки Иафета: сакральное пограничье и мотив отмщения в «Задонщине» // Палеоросия. Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. 2019. № 1 (11). С. 74–84.

[261] Строгановская летопись в сокращении по Афанасьевскому списку. С. 91.

[262] Там же. С. 93.

[263] Патернализм общества в отношении самодержавной власти проявлялся в коллективных празднествах по случаю событий в царской семье, таких как венчание царя и царицы, рождение детей или «день государева ангела». См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2005. С. 515; Ляпин Д. А. Православные праздники в общественной жизни допетровской Руси // Собор. Альманах религиоведения: Православная цивилизация и культура. Вып. 10. Елец, 2012. С. 52–55; Новомбергский Н. Я. Слово и дело государевы. М., 2002. Т. I. С. 196–197, 480–483, 154–156. Этот же особый ореол, окружающий фигуру монарха, прослеживается и в документах, связанных с оскорблением царской чести. См.: Лукин П. В. Народные представления о государственной власти в России XVII века. М., 2000. С. 163–168; Perrie M. Pretenders and popular monarchism in early modern Russia. Cambridge, 1995. Р. 229–238.

[264] Ремезовская летопись. С. 312.

[265] Там же. С. 354.

[266] Данилевский И. Н. Текстология и генетическая критика в изучении летописных текстов // Герменевтика древнерусской литературы: Сб. 12 / Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького РАН. М., 2005. С. 406.

[267] Есиповская летопись. С. 137.

[268] Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. С. 856.

[269] Бахрушин С. В. Хозяйство и общественный строй якутов в XVII – XVIII вв. // Бахрушин С. В. Труды по источниковедению, историографии и истории России эпохи феодализма. М., 1987. С. 182.

[270] Есиповская летопись. С. 109.

[271] Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 28.

[272] Яковенко И. Г. Познание России… С. 448–451.

[273] Там же. С. 460.

[274] Баткин Л. М. Итальянское возрождение в поисках индивидуальности. М., 1989. С. 234–239.

[275] Beik P. H., Lafore L. Modern Europe. A history since 1500. New York, 1961. P. 185. Авторы пишут о целой «коммерческой революции» XVII столетия.

[276] Никитин Н. И. Освоение Сибири в XVII веке. С. 3.

[277] Ляпин Д. А. Царский меч. С. 126–130.

[278] Покровский Н. Н. Российская власть и общество XVII – XVIII вв. Новосибирск, 2005. С. 341–374.

[279] Посольство Кунраада фан Кленка… С. 338.

[280] Устюг был крайним пунктом, до которого доходила волна сибирских выходцев с охотничьих промыслов. См.: Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. С. 77.

[281] Пузанов В. Д. Доходы Русского государства от сибирской пушнины в XVII в. // Вопросы истории. 2018. № 1. С. 70–81. Кунраад фан Кленк отмечал: «Его царское величество получает также большой доход от соболей и других звериных шкур, которые доставляют из северных стран. Ими… производит он большую торговлю вне государства и в пределах его, для чего пользуется услугами известных лиц… которых посылает в соседние страны, особенно в Персию и Турцию, чтобы там вести прибыльную торговлю». См.: Посольство Кунраада фан Кленка… С. 494. Он же сообщал, что доход соболями с берегов реки Лены составляет для России 90 000 рублей. См.: Там же. С. 340. Упоминание лишь Персии и Турции, конечно, не значит, что торговля велась только с этими странами: туда выезжали русские торговцы, а европейцы обыкновенно приезжали в Россию за товаром сами. См.: Заозерский А. И. Царская вотчина XVII века. Из истории хозяйственной и приказной политики царя Алексея Михайловича. М., 1937. С. 226.

[282] Известен частный перечень товаров, вывезенных из этого северного порта, и цены на него (1655). Это связки собольих шкурок (по 100 рублей за связку), собольи хвосты (50 рублей за тысячу), собольи опушки (3 рубля за пару), собольи кончики (100 рублей за тысячу), бобровая шерсть (15 гривен за фунт), беличьи шкурки (20 рублей за тысячу), черные кошачьи шкурки (по 1 гривне шкурка), мышиные шкурки (перевозчики или богемские полевые мыши, по 10 рублей за мех), лисы (5 гривен штука). См.: Архангельский С. И. Дипломатические агенты Кромвеля в переговорах с Москвой // Исторические записки. 1939. № 5. С. 139–140.

[283] Путешествие через Московию Корнелия де Бруина // Расходная книга Патриаршего приказа кушаньям, подававшимся патриарху Адриану. Путешествие через Московию Корнелия де Бруина. Рязань, 2010. С. 399.

[284] Ляпин Д. А. Царский меч. С. 39–40.

[285] Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле… С. 288.

[286] Ляпин Д. А. На окраине царства… С. 352.

[287] Козьма Скоробогатый // Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. С. 397–400.

[288] Василий царевич и Елена Прекрасная // Народные русские сказки сборника А. Н. Афанасьева. С. 23–26.

[289] На крещение новорожденной царевны Ирины Михайловны ее восприемник получил от царя два сорока соболей (1627), столько же – за крещение царевны Натальи Алексеевны (1673). См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2005. С. 894–895, 900.

[290] На рождение царевны Марфы Михайловны (1631) окружение одарило мать новорожденной царицу Евдокию Лукьяновну сороками соболей, кубками и золотым атласом. Матери новорожденного царевича Петра Алексеевича Наталье Кирилловне на его крещение (1672) от придворных поднесли золотой кубок, связки соболей и дорогие ткани. Подарки мачехе поднес и наследник престола царевич Федор Алексеевич: сорок соболей стоимостью 100 рублей. См.: Там же. С. 896, 900.

[291] Ракитина М. Г. Обряды рождения и крещения царских детей в России XVI – XVII вв. // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.): сб. статей. М., 2009. С. 66. Подобные дары сопровождали рождение царских детей обоих полов, но за рождение сына царицу и ее родственников ждали особые милости. См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст. Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 5.

[292] Там же. С. 3–5, 13, 20–26.

[293] Там же. С. 26. Не в последнюю очередь благодаря этим обычаям в Москве сосредотачивалась более чем значительная масса казенной пушнины, часть которой поступала на внутренние и внешние рынки.

[294] Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2005. С. 924.

[295] Там же. С. 909. Также о раздаче шубок кормилицам. См.: Там же. С. 916–918.

[296] Зеленина Э. И., Седакова И. А. Бабин день // Славянские древности. Т. 1. С. 123–125; Ляпин Д. А. Русские праздники осенне-зимнего цикла в XVII в. (по материалам кабацких книг) // Живая старина. 2009. № 4. С. 40. Особенно часто соболей на этот праздник получала царица Наталья Кирилловна, которая и сама как-то пожаловала приемной бабке Ефросинии пару соболей в 10 рублей. См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2005. С. 911.

[297] Там же. С. 546.

[298] Там же.

[299] Опись царской казны на Казенном дворе 1640 года. М., 2014. С. 84, 87 и другие.

[300] Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1884. С. 80–81. Как и в предыдущем столетии, шубы и соболя жаловались иностранным послам, путешественникам и торговцам. Даже в 1616 году, когда казна была еще очень скудна и велись военные действия, голландский посланник получил от царского имени сороку соболей. См.: Посольство ван Бредероде, Басса и Иоакима в Россию // Проезжая по Московии… С. 235.

[301] Шапиро Б. Л. Русские золотные шубы… С. 141.

[302] Дело по челобитью Ивана Еропкина о пожаловании его пометною и денежною придачею за Стародубскую службу и за промысл // Акты Московского государства. Т. 1: Разрядный Приказ: Московский стол: 1571–1634. СПб., 1890. С. 552.

[303] Дело по челобитью Ивана Еропкина… С. 554. На этот прецедент ссылался другой сослуживец Еропкина, Н. В. Оладьин, получивший за трехлетнюю ратную службу только «государевы грамоты с царским с жалованным словом и с похвалою». Для большей убедительности им также был составлен список воевод, которые «за литовские бои государевым жалованьем пожалованы». Дело было решено положительно, и Оладьин получил из казны «за почепскую и за стародубскую службу… кубок в две гривенки, да шубу на соболех под атласом в девяносто рублей… а дати ему то государево жалованье при государе, как он будет у государя у стола». См.: Шапиро Б. Л. Русские золотные шубы… С. 139.

[304] О награждении князя Михаила Андреевича Волконского 7197 года // Временник императорского Московского общества истории и древностей российских. М., 1850. Кн. 7. С. 47–48, 59.

[305] Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. С. 120.

[306] Эткинд А. М. Природа зла: Сырье и государство. М., 2020. С. 93.