Официально так, строго. Словно он меня не знает столько лет, и видит третий раз в жизни.
— Хорошо, — отвечаю. — Как освобожусь, подойду к вам.
Спиной чувствую — уже косятся бабы. У меня на эти взгляды спина ох какая тренированная. Доедаю макароны, поворачиваюсь к ним. Молча. Ну, конечно, не выдержали.
— Адка, а это кто? — спрашивает трудовичка.
— Это, Оксана Алексеевна, корреспондент газеты «Вечерний город», Яр Огарёв, — отвечаю я спокойно. — Я его в своё время консультировала.
— Про то, как зечки живут, ты его консультировала? — ржет трудовичка.
— Нет, — улыбаюсь. — По истории русской литературы. Я, когда училась, писала диплом о мало известных поэтах серебряного века. Оцуп, Асеев, Парнок, Ивнев. Не слыхали?
— Не-а, — она трясет головой. — Я по-зечьи ругаться не умею. Не слыхала.
— Очень жаль, — отвечаю. — Это были хорошие поэты. Красивые стихи писали. Видимо, что-то еще ему по теме понадобилось, вот и приехал.
— А то в Москве ему спросить некого, — замечает математичка. — Что он к тебе за тридевять земель потащился.
— Значит, некого, — пожимаю плечами. — Я не знаю, зачем он приехал.
— Статью о зечках пишет, — снова заржала Оксана.
— А может, он меня замуж решил позвать, — отбиваю я. Зря, ох и зря я это сказала.
— Зечку хромоногую... журналист московский... замуж... — Оксана давится компотом, хрюкает в рукав. — Ой, не могу, держите меня трое... Вали уже, чмо убогое, поэты у неё серебряные... а то заждался жених-то, поди... истоптался там, в прихожей...
Под их смех выхожу из столовой. Раньше у меня бы лицо горело от унижения, а теперь — я забываю про этот разговор почти сразу, почти мгновенно. За полтора года издевательств я привыкла, и мне стало всё равно. Словно внутри меня что-то онемело, как затекшая рука, можно тыкать иголкой, а всё равно ничего не чувствуешь.
Он меня ждал — ходил по пустому холлу, и разглядывал детские рисунки, которые завхоз развесил по стенам к Новому году, да так и не снял. Увидел меня — улыбнулся, но совсем не так, как улыбался раньше. Как-то иначе, я не разобрала, что изменилось.
— Как ты тут? — спросил он, подходя.
— Яр, пойдем отсюда, — попросила я. — Здесь нельзя. Пойдем.
Я быстро оделась, мы вышли из школы, и пошли к клубу, всё равно идти больше было некуда. Здесь, в Соламыково, больше никуда не ходят. Потому что тут есть клуб, одноэтажный, которому лет за шестьдесят, а то и больше, есть два магазина, есть наша школа, есть ФАП, который вечно закрыт, и есть погост. Ещё есть ремонтные мастерские, но идти к ним было бы чистым безумием.
— Как ты тут? — спросил он снова, когда мы уже шли по улице.
Я хотела что-то сказать, и вдруг заплакала, сама того не ожидая. Он даже не понял сперва.
— Не знаю, как, — сказала. — Умру скоро, наверное.
— Почему? — с ужасом спросил он. С самым настоящим ужасом, я даже плакать перестала, потому что мне вдруг сделалось смешно.
— Потому что здесь хуже, чем на зоне, — ответила я правду. — Там можно было хотя бы попасть в шизо, чтобы не видеть эти морды, а тут...
— Адка, я тебя хотел в Москву позвать. В гости. На выходные. Хочешь? С ночевкой. Нет-нет, не подумай, я один в квартире, отдам тебе комнату, которая была родительская. Там кроме дивана нет ничего, но неважно. У меня в субботу собирается хорошая компания, а тебе, наверное, надо хоть немного развеяться. Ты как?
— Яр. Я готова бежать отсюда куда угодно, — ответила я. — Хоть на сколько. Хоть когда. Да, я согласна. Согласна даже спать на полу в прихожей, только пробыть пусть чуть-чуть, но не здесь.
— Мы тогда завтра за тобой приедем... — начал он, но я не позволила продолжить.
— Я сама доберусь. Не надо их злить лишний раз. Позвоню тебе с вокзала, чтобы ты меня у метро встретил. Если хочешь.
— Конечно, хочу, — кивнул он. — Я... по тебе скучал.
— И я по тебе тоже..."
Конец ознакомительного фрагмента.