— Да вот. Вишни мараксино, — Яр указал на полку. — Ты раньше вроде их любила.
Ада присмотрелась, потом глаза её испуганно расширились.
— Яр, ты сдурел? — спросила она. — Ты цену видишь? Окстись, какие вишни, ты что? Пойдем отсюда.
— Ну, раз в год можно потратить восемь сотен на что-то вкусное... — начал Яр, но Ада его тут же перебила:
— За эти деньги можно купить хороший торт, — сердито сказала она. — Или, что будет еще лучше, риса с макаронами на полтора месяца вперед, а то и больше.
— Но ты же их любишь, — возразил Яр.
— Я много что люблю, — Ада сбавила тон. — Но это не повод... ладно. Идём, в общем. Здорово, конечно, что ты их нашел, но покупать мы их не будем. Давай лучше возьмем банку сгущенки, и вечером с ней кофе попьем. Под телескоп. Это будет гораздо лучше, поверь. Темнота, фонарики, телескоп, кофеек. Ну красота же. На кой нам эти вишни?
Яр только головой покачал — он понял, что, видимо, придется через какое-то время предпринять поход в магазин уже в одиночку, но Аде он, конечно, ничего не сказал.
***
— Ну обалдеть, ну Рома, ну вот теперь понятно, почему мы еле тащились, — всплеснул руками Яр, вытаскивая из «тачанки» Романа два кваса по два литра каждый, две коробки с готовыми наборами для окрошки, банку сметаны, и тюбик хрена. — К тому же тебе напомнить, что никому из нас нельзя окрошку? Ты забыл?
— Ничего я не забыл, — сердито ответил Роман. — Можно, нельзя... какая теперь, на фиг, разница-то, скажи? Окрошку нельзя тем, кто собирается жить вечно. А мы, уж прости, последствия окрошки заедим вкусными таблетками, и будем рады и счастливы. Всё, хватит. Мне осточертело оберегание этого бренного тела ради непонятно какой цели! Курить нельзя — вредно для легких! Коньяк нельзя — вредно для сердца! Масло нельзя — вредно для печени! Острое не жалует поджелудочная, а желудок требует овсянки на воде, без соли и сахара. Надоело!!! Жить два месяца осталось, сколько можно?! В крематории будет по фигу, здоровая у меня печень, или слегка с коньяком. Или с маслом. А на поджелудочную и вообще всем будет плевать с высокой колокольни, главное — чтобы дед поскорее испепелился, и хрен бы с ним!
— Красноречиво и доходчиво, — восхитился Яр. — Ладно. Уговорил. Теперь осталось сущая мелочь.
— Это какая?
— Убедить Аду, чтобы она тоже поела окрошки, потому что нам двоим этого будет слишком много.
***
— С этого года возобновляются дневниковые записи, — сообщила Берта. — И кое-что начинает записывать Яр, но он журналист, и пишет поэтому крайне осторожно и размыто. И там, и там — в большей степени эмоции. Ну, то, что мы успели просмотреть, конечно.
— И где она жила в тот период? — с интересом спросил Лин.
— Ада? О, это довольно любопытно. Она два года прожила при школе, в тридцати километрах от Москвы, по этой же дороге. На полпути между городом и своей же дачей. Деревня маленькая, поэтому, видимо, её и взяли на работу. Сюда она, кстати, наведывалась, но строго во время отсутствия матери. Та, скорее всего, догадывалась, что дочь тут бывает, но ей самой об этом не говорила. И не потому что жалела Аду. Если она кого и жалела, то лишь себя. К тому же в тот период они практически не общались.
— Вообще, мать у неё была более чем странная, — заметил Ит. — Понятно, что абьюзер чистой воды, но при этом... там что-то глубинное и тайное. Она люто ненавидела дочь. И началось это отнюдь не тогда, когда Ада попала на зону. Гораздо раньше.
— Очень на то похоже, — кивнула Берта. — Там даже в подростковом возрасте сплошь «дура» или «идиотка». А где был Роман? Сколько это вообще продлилось?
Эри зашелестела бумажками, потом вывела свой визуал, передвинула несколько блоков. Кивнула.
— Они, по сути, разбежались почти на два года, — уверенно сказала она. — Роман, если судить по его биографии, выбился не просто в люди, а в большие люди, и выстроил блестящую карьеру, ну, по крайней мере, тогда она у него получалась именно такая. Яр...
— Какой биографии? — удивился Лин.
— Как это — какой? — округлила глаза Эри. — Вы чего-то забегались. В местной сети есть его биография, работы, статьи о нём. Он же был более чем известным художником. Ну, в период стагнации, до Перелома. Художником государственного уровня, с наградами, премиями, выставками, и всякими другими плюшкам. Конечно, во время Перелома он слетел отовсюду, но...
— Детка, не гони лошадей, — попросил Пятый. — Мы пока что про тот период, о котором речь в дневнике, первом после перерыва. Значит, Ада живет при школе...
— В общежитии, в бараке, — продолжила за него Эри. — Яр живет в Москве, работает в редакции «Вечернего города», он журналист. Не самый известный, но и не из последних. А Роман в это время работает тоже в Москве, и при этом мотается по всей стране, запечатлевая всякие великие стройки, партийных бонз, и принимая участие в выставках и всём прочем.
— Погоди, не сходится, — тут же сказала Берта. — А как же «Встреча»? Ну, та картина, вы же помните. О ней было в превью к считкам.
— Что не сходится? — не понял Ит.
— Даты... ой, прости. Пять лет. Мне показалось, что два года.
— Пять, пять. А увидела эту картину Ада гораздо позже, про неё есть как раз в этом дневнике, — Эри подняла нужную тетрадку. — В периоде, который после перерыва. Она в эти годы писала немного, видимо, отвыкла. Потом стала писать чаще. Но перестала ставить датировки, поэтому точное время определить не получается. То ли год, то ли три, то ли десять...