— Понимаю, — он кивает в ответ. — Погоди, дам тебе халат.
Халат махровый, старый, остался от отца — мысль, короткая, острая, безнадежная. «Прости, папа, я не хотел, я не думал, что так получится, прости меня, пожалуйста». Яр отдает Аде халат, и та скрывается за дверью ванной комнаты, а сам Яр идет в кухню. Кухня относительно чистая, и какая-то пустая. Когда переезжала мама, она забрала почти всё, оставив ему лишь самое необходимое. Яр ставит чайник на плиту, вытаскивает из мойки две чашки, достает из хлебницы половину батона, а из холодильника — плавленый сырок «Карат». Кажется, где-то были сухарики, и он находит сухарики, и тоже кладет на стол. В ванной шумит вода. Яр подходит к двери, стучит, и спрашивает:
— Что у тебя в сумке? Там что-то важное?
— Одежда, — отвечает Ада. — А что?
— Можно, я поставлю её в тамбур или на балкон? Плохо пахнет, — отвечает Яр.
— Да, да, поставь, конечно, — разрешает Ада. — Прости ещё раз.
— Это ты прости. Постираем потом, завтра.
Морщась от отвращения, он относит сумку на балкон, выставляет наружу — лучше там, главное, не в квартире. Возвращается, снимает с плиты закипевший чайник. Из ванной появляется Ада, в халате, с головой, замотанной полотенцем. Волосы у неё короткие, но она хотя бы не бритая, и это уже хорошо. Хоть так.
— Садись, — приглашает Яр. — Прости, есть у меня особо нечего, придется бутерброды.
— Ну что ты, — Ада пытается улыбнуться. — Это ты меня прости...
— Хватит уже, — обрывает Яр. — Садись, садись, не стой в дверях.
Они пьют чай молча, не глядя друг на друга; Ада заметно нервничает, она хочет что-то сказать, но Яр молчит, и она не решается. Яр видит это, и поэтому начинает говорить сам, хотя говорить ему совершенно не хочется. Он устал, он раздосадован, он хочет побыть один. Точнее, с Яном. Посидеть и помолчать. В тишине.
— Она за эти три года ни разу не написала? — спрашивает Яр. Ответ ему известен, но для чего-то нужно подтверждение.
— Нет, — качает головой Ада. — И ни разу не ответила. Я пыталась писать ей. Отправила с десяток писем. Но мне кажется, она их даже не читала.
— Но ты же понимаешь, что это надо будет решать, — Яр ставит чашку на стол. — Так нельзя.
— Я знаю, — говорит Ада в ответ. — Так действительно нельзя.
Свет на кухне беспощаден и ярок, потому что освещается кухня голой стоваттной лампочкой без абажура, висящей под потолком на шнуре. Они сидят друг напротив друга, и каждый смотрит не на каждого — Ада в темное окно за спиной Яра, Яр — в темный дверной проем за спиной Ады. Молчание длится и длится, и первым не выдерживает Яр.
— Пойду, постелю тебе, — он встает. — А завтра надо в милицию, наверное. Что ты вообще думаешь делать?
— Я не знаю, — она беспомощно смотрит на Яра. — Надо, наверное, найти жилье, и какую-то работу. Яр, у вас в редакцию можно устроиться уборщицей? Ну хотя бы уборщицей?
Нет. Яр знает, что нет, он уже спрашивал. Зам главного потихоньку сказал, что можно даже и не пробовать, она сидевшая, да еще и по политической статье, лучше пусть сразу валит из Москвы куда-нибудь в провинцию, там, может, что и найдет. А в Москве её даже сортиры мыть не возьмут. Но он всё-таки отвечает:
— Я спрошу. Допивай чай, и ложимся спать, я устал.
***
Второй фрагмент считки. Отделение милиции, кабинет, уставший человек в форме за столом, заваленным бумагами. Это участковый, с которым они пришли посоветоваться, он, судя по всему, неплохой дядька, но помощи от него ждать бесполезно, Яр это понимает уже через пару минут беседы.
***
— ...по месту прописки. Аделия Генриховна, вы же там прописаны?
— Да.
— Ну вот вам и надо идти по месту прописки, — разводит руками участковый.
— Ей там не открывают дверь, — говорит Яр. Удостоверение корреспондента им уже сегодня пригодилось. Его удостоверение. Потому что журналист московской газеты, пусть и второго звена — это не хрен с горы, это лучше уважать, а то еще напишет что-то, и ославишься.
— Мать не открывает? — уточняет участковый.
— Да, мать не открывает, — подтверждает Ада. — Я... я вернулась, а она...