— Так что она такое пишет? — с интересом спросил Скрипач.
— Первая запись — сплошная рефлексия, — Эри покачала головой. — И у неё изменился стиль, кардинально. Если до того писал сперва восторженный подросток, а потом юная идеалистка, то вот эта запись, она как водораздел. Между юностью и зрелостью. Впрочем, она и сама про это пишет. И не только про это. Не хотите прочесть?
— Прочти ты, — попросила Берта. — Знаешь, у меня странное ощущение. Ты, кажется, лучше всех нас её понимаешь. Мы ругали Аду, осуждали её поступки. Ты — нет. Ты в ней видишь что-то иное.
— Может быть, себя, — пожала плечами Эри. — Скорее всего, потому что мне тоже знакома эта безысходность и ощущение пустоты внутри. Ладно. Сейчас прочту самую первую запись.
***
«...успела забыть, что от платформы идти довольно долго. Мне почему-то казалось, что ближе, а в результате я брела до участков почти сорок минут. Хотя, может быть, это из-за того, что сейчас глубокая осень, октябрь, на мне пальто, да еще и приходилось всё время обходить лужи, чтобы не добить окончательно ботинки, которые и так на ладан дышат. Одно дело скакать по этой дороге налегке, летом, когда сухо, и совсем другое тащиться по лужам под дождем, в тяжелом пальто, и хлюпающих ботинках.
На дачах никого не было. Вообще никого. Но, о чудо, запасной ключ от дома нашелся там же, где всегда его оставляла мама, под балясиной, которая на крыльце, и которая слегка отстает. Дом я открыла, прошла внутрь. Ничего не изменилось, ну или почти ничего. Та же наша старая кухня, та же плитка, тот же комод. Ботинки пришлось снять, чтобы не оставить следы, вдруг приедет, и поймет, поэтому пальто и ботинки я положила на крыльце, надела тапочки (прости, мама, но пришлось взять твои), и пошла внутрь. В доме было очень холодно, почему-то мне показалось, что холоднее даже чем на улице, но в моей комнате сохранился обогреватель, и за час я комнату согрела, стало вполне сносно. Нужно будет иногда приезжать ночевать сюда, потому что тут нет этих оголтелых звериных рож, тут можно хотя бы поспать в тишине, и плевать на то, что обо мне подумают. Пусть думают, что хотят. Я на самом дне, ниже падать некуда. Разве что можно умереть, но это я сделаю, когда будет совсем уже край.
Мои вещи сохранились, мама их не тронула. Я переоделась, и удивилась — неужели я и правда была такая толстая? И свитер, и штаны, и куртка, всё повисло на мне, как на вешалке. Ну и ладно, всё равно. Из еды у меня был лишь пирожок с картошкой, из столовой, и я решила съесть его на ужин, а до ужина отправилась гулять. Потому что «Солнечный» в этот день был у самого моего сердца, мне было и больно, и горько, и прекрасно находиться здесь. Я закрыла дом, и пошла, куда глаза глядят. Время всего два часа дня, и огромное спасибо вам, милые дети, гигантское спасибо, что вы засунули в уборную в школьном сортире колготки с дрожжами, и всем нам пришлось спешно бежать, кто куда, потому что отовсюду, из каждого унитаза пёрло дерьмо, заливая собой всё вокруг. Делайте так почаще, милые дети. Тётя Ада скажем вам за это большое спасибо.
Сперва я прошла к участкам семей Яра и Романа. Конечно, там никого не было, осень, все уехали. Но я всё равно постояла рядышком, помолчала. Потом пошла к дому Аглаи, и увидела, что забор другой, ну, мне показалось, что он другой, на самом деле его просто покрасили, а я слишком много лет не видела его, вот и не узнала. Тоже постояла, попросила у Галы прощения. Надо будет найти её могилу, Яр же сказал, что её похоронили здесь, неподалеку, но я не знала в тот день, как искать и куда идти, поэтому пошла после дома Галы на полянку, к сторожке, туда, где сгорел Ян.
Два свидания, думала я. Это мои два случайных свидания, ведь я и подумать не могла, что окажусь сегодня здесь. И неважно, что сейчас глухая и темная осень, что листья уже почти облетели, что холодно, и что сыро. Так даже лучше. Потому что если бы меня кто-то спросил, я бы не сумела ответить, нахожусь ли я внутри этой осени, или же она находится во мне. Спросить некому. Я одна. Я абсолютно одна, и, видимо, это уже навсегда. Точнее, настолько, насколько хватит меня, моего тела, и моей души.
От сторожки теперь не осталось вообще почти ничего, только несколько горелых досок, полускрытых полегшей травой, да битый кирпич там, где раньше находился фундамент. Я обошла сторожку, постояла, посмотрела. Странно, но меня до сих пор так и не отпустила мысль — кого же из братьев я любила? Яна или Яра? Неужели обоих? Неужели так можно? Ведь нельзя, я же знаю, что нельзя, но в сердце моем они по сей день живут именно оба, и, видимо, именно поэтому я не могу воспринимать Яра так, как мне бы этого хотелось — потому что он неотделим от Яна, и я только сейчас стала осознавать это. Впрочем, уже тоже всё равно, потому что Яра тоже больше нет, то есть он где-то есть, но в иных пространствах, не в моём. Здесь осталась только школа, мои милые дети, называющие меня за глаза хромой зечкой, а в глаза предательской сукой, здесь осталась койка в бараке, у самой двери, столовая, со щами капустными, воняющими тухлыми тряпками, и, чудо чудесное, кино по воскресеньям, куда меня на двенадцатичасовой сеанс пускают бесплатно, как учителя. Мне можно. В кои-то веки мне хоть что-то можно. Весь мой мир сжался до классной комнаты, запаха мела и пота, визгов и криков на переменах, журналов, тетрадей, безграмотных хамоватых детей, и столь же безграмотных хамоватых родителей, столовой, снова тетрадей, уже с домашкой, планерок, педсоветов, беспросветной нищеты, и боли в ноге. Иного не будет. Пора бы мне смириться.
Когда я вернулась из леса, заметила у дома кошку, облезлую и грязную. И худую, как скелетик. На «кис-кис» она не подошла, но и далеко не ушла, села под яблоней, и принялась смотреть на меня. Я отломила ей половину пирожка, и положила на крыльцо. И ушла в дом, потому что, пока я там стояла, она ни за что не подошла бы ко мне. Утром, когда я вышла, пирожка не было. И кошки тоже не было. Надеюсь, это она его съела, и пирожок поможет ей хоть немножко продержаться. Мне её жалко. А еще жалко, что я не могу завести кошку. Если бы могла, не была бы совсем одна в целом свете..."
— Да, невесело, — задумчиво сказала Берта, когда Эри закрыла тетрадь. — Она проработала в этой школе два года?
— Угу, — кивнула Эри. — Нет, то, что она пишет, это второй год, в первый она вообще ничего не писала. И в этот самый второй год к ней впервые приехал Яр.
Лин улыбнулся. Печально улыбнулся, и кивнул.
— Почему я не удивлен? — спросил он в пространство. — Конечно, он приехал. Он совершил подлейший поступок. Он ведь её бросил. Потому что так велели. Но, видимо, совесть его всё-таки заела в какой-то момент.
— Или он просто скучал, — пожала плечами Эри. — Может, совесть тут и ни при чем. Она же его любила когда-то. И он её тоже.
— Какой-то бразильский сериал получается, — Скрипач покачал головой. — Нет, я ничего плохого в виду не имею, конечно, но у них же сплошные страсти, куда не посмотри. Аглая и Роман, эти двое и Ада...
— О, нет, — Берта задумалась. — Нет, солнце, не получается бразильского сериала. Хотя бы потому что отношения были только у Аглаи и Романа, эти же, насколько я понимаю, даже за ручку не ходили. Не успели. Останься Ян в живых, мог бы получиться дачный роман, который, возможно, потом во что-то и перерос бы, но случилось то, что случилось, и никакого романа не вышло. Да, верно, Ада каталась к нему в дурдом, с гостинцами, но, опять же, дальше гостинцев дело не зашло. А потом и вовсе ничего не было, и не могло быть — Ада в тюрьме, Яр при делах, после освобождения её так и вообще постарались побыстрее сбагрить. Она пишет про одиночество, и про полную безысходность, она приходит к месту гибели Яна, ну, не гибели, а причины его гибели, но о любви к Яру в этот период она не написала ни слова. Она пишет про то, что испытывала чувства к братьям намного раньше, но не теперь.
— Потому что любви к тому моменту уже не было, — уверенно сказал вдруг Ит. Берта повернулась к нему. — Не было, малыш, подумай сама. Структура разрушена. Связи оборваны. Причем у всех троих оставшихся. Что будет, если разрубить червя? Зрелище не очень аппетитное, половинки червя будут извиваться и биться, но потом... у каждой из них есть шанс регенерировать. По всей видимости, в тот период как раз и началась эта самая регенерация, восстановление связей, и сборка системы заново. В новом виде. Еще более искаженном, чем был прежний.
— Ужас какой, — Лин передерну плечами. — Прозвучало жутковато. В контексте событий, конечно.
— Было бы странно, если бы оно прозвучало иначе, — Ит вздохнул. — Эри, что там еще есть?
— О, тут полно всего, — Эри посмотрела на тетрадь. — Только давайте сперва покурим, и хотя бы чаю выпьем. У меня уже в горле пересохло читать, а прочитать надо бы.
— Так что там? — спросила Берта.
— Встреча Ады и Яра, после полутора лет разлуки. Они же не виделись полтора года. Ни он, ни Роман в тот период даже на дачу не ездили, Романа удерживал какое-то время от поездок отец, чтобы не маячил на могиле Аглаи, видимо, Яр не ездил сам... В общем, он приехал к Аде в феврале, и предложил следующее.
***
«...очень редко что-то записываю в дневник, хотя и ношу его с собой постоянно. Ношу — потому что могут найти и прочесть, а мне бы не хотелось, чтобы это видели посторонние глаза и трогали чужие руки. Поэтому дневник постоянно лежит в моём портфеле, а портфель я кладу на ночь под голову, на всякий случай.
Хотела написать о том, что произошло вчера, и почему-то отвлеклась. Видимо, потому что мне страшно писать. Страшно, и прекрасно, и удивительно, и руки до сих пор трясутся. Потому что вчера он приехал.
Это было так буднично, на первый взгляд. Уроки закончились, и те преподаватели, которые обедают в нашей столовой, туда и отправились. Я в том числе. Сижу у прохода, ем макароны, думаю о чем-то будничном и тоскливом: домашки, журнал надо заполнить, в четыре мамаша Лёши придет разбираться, что там сыночек натворил... и тут открывается дверь столовой, и на пороге стоит ОН. В пальто, шапку в руках держит, и за спиной, я глазам не поверила, рюкзак, да какой! Городской, серый, с толстыми лямками, я только в рекламе, в «Работнице» такой видела. И волосы рыжие. Не знаю, почему, но я сперва посмотрела на рюкзак, точнее, на лямки, потом на волосы, и только потом сообразила, что это Яр, самый настоящий Яр, и что он как-то попал сюда, в нашу столовую. Как? Зачем? Его что, прислали, чтобы он написал про нашу школу? Да ну, ерунда какая-то. И тут он говорит:
— Аделия Генриховна, вы не выйдете в холл, как освободитесь?