— Ну, это понятно, — презрение, горечь. Ада крайне недовольна другом, потому что друг в этот раз категорически против того, что они думают, и что они делают. — Куда проще отсидеться в кустах, действовать-то страшно.
— Не в том дело, — Аглая чуть отстраняется. — Он другого боится.
— И чего?
— У него в октябре выставка, в Манеже, — объясняет Аглая. — И если бы он там был... ну, словом, ты понимаешь...
— Карьерист, — с отвращением произносит Ада. — Я и не сомневалась. Там людей убивают, а у него выставка, ну, конечно.
— Я ему про это говорила, но его не переубедить, — Аглая вздыхает, поправляет сползающую с колен объемистую старую сумку. — Он хороший, я люблю его, но порой он, конечно, бывает неправ...
***
Второй фрагмент считки. Красная площадь, брусчатка, группы людей — просто гуляющие, туристические группы. Две подруги идут через площадь, смеются — Аглая зачем-то надела туфли на каблуках, и каблуки то и дело оскальзываются на брусчатке, Аде приходится поддерживать Аглаю под локоть. Сумку у Аглаи она уже забрала.
***
— ...не испачкайся! Адка, не испачкайся, говорю, берись за краешек! Ребята, пропустите вперед, у нас плакат!..
Аглая командует, и её сейчас все слушаются — молодежи вокруг полно, всем весело, все боевые, все на взводе. Длинноволосый парень размахивает разноцветным флагом с пацификой, неподалеку, где-то у самого Лобного места, бряцает расстроенная гитара. Аглая с помощью Ады разворачивает плакат — это кусок старой простыни, на которой красными большими буквами написано «За вашу и нашу свободу!», появление плаката приветствуется радостными криками. Ада стоит в первом ряду протестующих, стараясь поднять свой уголок плаката повыше, потому что Аглая выше, а надо держать плакат ровно. Его фотографируют.
Оцепление уже стоит, и милицейские машины видно неподалеку, но пока что толпу не трогают, видимо, нет команды. Толпе весело — кажется, заработало нечто похожее на коллективное сознание, потому что задние начинают напирать на передних, подталкивая их к милиции; там, в задних рядах, смеются, снова начинают что-то петь под гитару. И день... сам день светел, прозрачен, это чудесный московский день завершения бабьего лета, один из тех волшебных дней, когда солнце ласковое и теплое, а осень кажется обманчиво-далекой.
Толпа снова качается, как морская волна, Ада с Аглаей, и все стоящие с ними в одной шеренге, делают несколько шагов вперед. И еще несколько, и еще — оцепление всё ближе, кто-то кричит, и крик этот — уже не голос веселья, а предупреждение, но оно тонет в гомоне, и толпа снова качается, как единое живое существо, и в этот момент...
Ада не понимает, что происходит. Потому что в этот момент раздается какой-то новый звук, словно бы громкий сухой щелчок, и Аглая вдруг удивленно говорит «А?», и начинает заваливаться, словно её толкнули, и плакат, который Ада пытается удержать, тоже падает вместе с Аглаей, и...
***
Третий фрагмент считки. Красная площадь, Лобное место, милицейские машины, милиции очень много, и людей много, но картинка словно бы искажена, и почти лишена цветности — словно мир разом перевели из цветного режима в черно-белый.
***
— ...нарочно так не попадешь, — чей-то голос за спиной, Ада не понимает, кто говорит. — Прямо в сердце, мгновенная смерть. Она, небось, даже не поняла ничего...
— ...сейчас всех переловим, диссидентов... сучьё малолетнее...
— ...а чего будет, ничего не будет, он не виноват, что эта кретинка на него попёрла... сидела бы дома, была бы целая...
— ...да ладно, целая, такую кралю, и не имел никто? Не поверю никогда...
У Ады скованы руки за спиной, ей сказали, что сейчас посадят в машину, но почему-то до сих пор не посадили, и она стоит, невидяще глядя в пространство, и машинально слушая обрывки голосов — переговариваются конвоиры, которая держат её сзади, и Ада понимает, что они говорят про Аглаю, что это Аглаю кто-то имел, и прямо в сердце, и попёрла, что всех переловят. Понимания нет. Даже ужаса нет, Ада находится в ступоре, её сознание не успевает в моменте за событиями.
***
Четвертый фрагмент считки. КПЗ в отделении милиции, бетонные некрашеные стены, глухая дверь с решетчатым окошком, рядом стоят и сидят на полу какие-то молодые люди, по всей видимости из тех, что были на площади. Ада стоит у стены, прислонившись к ней спиной. Лязгает замок, дверь открывается.
***
— ...Аделия Шефер, тысяча девятьсот пятьдесят пятый год рождения. Тунеядка, неработающая. В позапрошлом году закончила педагогический институт имени Макаренко по специальности русский язык и литература, — мужчина с невыразительным лицом откладывает лист бумаги, и поднимает взгляд — на Аду сейчас смотрят пустые, лишенные какого бы то ни было выражения, рыбьи глаза. — Это ваше? — он указывает на стол.
На столе — плакат, который Аглая сегодня утром везла в своей сумке, плакат с надпись «За нашу и вашу свободу», измятый, истоптанный, серый от грязи, а на слово «свободу» наползло невесть откуда взявшееся неопрятное бурое пятно — и Ада вдруг понимает, что это за пятно, и у неё от ужаса язык прилипает к гортани. Она не может произнести ни звука.
— Это ваше? — повторяет следователь.
— Н-нет, — с трудом произносит Ада. — Это Аглаи... Аглаи Палей, она... она это написала... что с ней?
— Аглая Палей погибла в результате несчастного случая, — равнодушно отвечает следователь. — Значит, это не ваше. В таком случае, почему вы держали этот плакат?