— Но ты же ничего не сделала, — заметил Яр. — Идём, говорю, заканчивай уже это представление.
Ада посмотрела на него осуждающе, глубоко вздохнула, и, прихрамывая, поплелась за Яром. Роман подождал, дал ей пройти вперед, и пошел позади, отсекая Аде возможный путь к отступлению.
— Надо будет пряников взять, — сказал Яр, когда они вошли в магазин. — И вафли. Ада, ты чего найти хотела? Куда идём?
— Я... не знаю, — Ада озиралась. — Мне надо... надо было... господи, что же мне было надо?.. а, точно, молоко сухое. Пойдем в бакалейный.
Яр понял, что она заприметила двоих милиционеров, покупавших сейчас сигареты на кассе, и решила уйти от них в другую часть торгового зала. Ладно, почему нет. Он пошел следом за Адой, захватив по пути пачку мятных пряников и упаковку вафель. Ада стояла у стенда с мукой, солью, и прочей сыпучкой, держа в руках бело-синий кулёк с сухим молоком, и выглядывала в проход.
— Они уже ушли, — сообщил Яр. — А куда Ромка потерялся?
— Не знаю, не следила, — рассеянно отозвалась Ада. — Иди, поищи его, я тут подожду.
— Ада. Они уже ушли, — теряя терпение, сказал Яр. — Никого там нет. До тебя дела тоже никому нет. Тебя никто не тронет больше, и ты об этом знаешь.
— Я ничего не знаю, — шепотом ответила она. — И не могу знать. Может быть, они уже научились читать мысли. Может быть, они знают, о чем я думаю. И тогда...
— Так, всё. Никто ничего не делает, никто ничего не читает, и мы идём искать Романа, — твердо сказал Яр, ухватывая Аду под локоть. — Ты взяла молоко? Молодец. Пошли. Что ты ещё хотела купить? Вспоминай давай, а то снова придется сюда тащиться. Не ближний свет. Думай, давай!
Взяли еще плавленых сырков, половинку батона хлеба, пачку сухих соленых крекеров, и совсем уже невесомую пачку сладкого печенья — Ада согласилась на эту трату лишь после того, как Яр сказал, что пить чай просто так — это издевательство. Романа нашли в винном отделе, выбирающим коньяк; выбор, конечно, был невелик, поэтому романов выбор определила цена. Чем дороже, тем лучше. Потом зашли в отдел с колбасами, и Роман взял целых две пачки нарезки.
— Идите на улицу, подойду сейчас, — заявил он. — Идите, говорю, идите, скоро буду.
Яр уже догадался о причине, по которой Роман решил задержаться в магазине, Ада тоже, но оба сделали вид, что хорошо, ладно, подождём. Вышли (Ада оглядела пустую площадь, и с радостью поняла, что «полкан» уехал), сели на лавочку.
— На пруд пойдем, — констатировал Яр. — У Ромки приступ ностальгии. Это значит, что на пруд.
— Табуретку зря не взял, — вздохнула Ада. — Как он с земли подниматься будет, если посидеть захочет?
— Так там же бревна валялись, вот на бревне и посидит, — пожал плечами Яр. — Слушай, ты это, заканчивай. Хватит уже панических атак при виде милиции.
— Оно как-то само, — Ада виновато вздохнула. — Я не нарочно. Просто боюсь их очень. Он же тогда мне на спор колено раздробил. На спор, понимаешь? И как я могу теперь...
— Я знаю, — Яр покивал какой-то своей мысли. — И помню об этом. Но и ты тоже пойми, нельзя же так. Да и не все они уроды, большинство — нормальные обычные люди.
— Да, не все, — согласилась Ада. — Ломал один. А остальные... нормальные обычные люди... стояли кружком, и ржали. Он им проспорил, этим нормальным людям. Сказал, что со второго раза сломает, а сломал с четвертого...
— Ада, хватит, — взмолился Яр. — Ну, пожалуйста, хватит! От этих воспоминаний будет только хуже всем. И тебе, и мне. Вон, Ромка идет, пошли, поможем ему. Что-то он много набрал, сейчас по сумкам распихаем...
***
Вода была еще по июньскому времени холодная, поэтому берег деревенского пруда, основательно заросший кустами, пока что пустовал. Позже, когда вода прогреется, сюда потянутся люди — мамочки с маленькими детьми, несущие с собой резиновые надувные круги и матрасы, старички, с махровыми полотенцами и древними зонтиками, середняк, с пивом, семечками, воблой, и другим нехитрым закусоном, и, вечерами, здесь будет тусоваться молодежь. Загорятся на берегу костры, там, где есть проходы к воде, и будет кто-то поддатый танцевать, и нырять в одежде и без одежды, и начнется извечная ругань местных с пришлыми — о шуме, о мотоциклах и квадриках, о музыке, о грязи, о приличиях и неприличиях. Но это уже в июле, конечно. Июнь оставался вакантным.
Их любимый проход к воде основательно зарос высокой, по пояс, травой, поэтому Роман, как самый крупный, пошел через траву первым, за ним следовал Яр, Ада замыкала шествие. Ей поручили тащить сумку, в которую Роман положил сок, печенье, и пластиковые стаканчики, винные же бутылки забрали Роман с Яром, и Ада была им за это благодарна. Вино бы она ни за что не донесла — колено разболелось от ходьбы очень сильно, значит, ночью точно будет дождь, и вот только тяжести таскать ей с этим коленом не хватало.
Место было в порядке, и даже бревна оказались там же, где лежали в прошлом году — Роман смахнул с ближайшего к нему бревна труху, и сел. Ада тоже обмахнула бревно, и села рядом с ним.
— Красота, — сказала она. — Как же здесь хорошо...
— Это потому что место у воды, — заметил Роман. — Хорошо, да. Жаль, потом будет не подойти.
— Может, в прохладную погоду и получится, — пожала плечами Ада. — Яр, ты где там? Не утонул еще?
Яр стоял у самой кромки берега, и смотрел на спокойную, неподвижную водную гладь — её ничто не тревожило, разве что редкая водомерка скользнет, и пропадет тут же в разрастающейся у берега осоке. В пруду сейчас отражались облака, и перед Яром словно бы лежали два неба — над головой, и под ногами. Он простоял так еще минуту, о чем-то размышляя, потом вернулся к бревнам, где ждали его Ада и Роман.
— Задумался, — объяснил он, заметив вопрос в глазах Ады.
— О чём? — спросила она.