— Прости, — попросила Ада у портрета Аглаи, который безмятежно улыбался ей с памятника уже много лет. — Я была такая дура. Да я и сейчас дура, Гала. Ты понимаешь? Но я ведь им верила. И вообще верила. Во всё. Мне казалось, что мир можно сделать чище и лучше. Справедливее. Наверное, и тебе это тоже казалось, ведь иначе зачем бы ты пошла тогда со мной? Но меня это не оправдывает, конечно. Так же, как молодость не оправдывает глупость. Я была тогда молодой дурой, а стала старой дурой, вот и вся разница. Знаешь, я же погладила котенка сегодня случайно. Там ехал квадрик, и я испугалась, что его задавят. И схватила в руки. А теперь он умрёт, наверное, как умирали все, кого я любила. Ян, ты, мама... все кошки, и все собаки, и все птицы. Единственный, с кем я научилась притворяться, это Яр, и он ведь мне поверил, что я его не люблю. Наверное, поэтому он до сих пор жив. Когда это всё закончится, я бы очень хотела найти тебя там, на Луне. Найти, обнять, и попросить прощения. Я знаю, что ты никогда меня не простишь, но я хотя бы попрошу. Я очень-очень любила тебя, Гала, как сестричку, как подругу, как человека. Когда мы были молодыми, я так ждала лето, чтобы можно было гулять с вами, разговаривать, смеяться. Но смеяться мне давно уже нельзя, я и не смеюсь. У тебя должна была получиться совсем другая судьба, Гала. Ты бы, наверное, и сейчас была красавицей. У тебя были бы дети, такие же красивые, как ты и Рома, а потом внуки, тоже красивые, и дом... ваш дом был бы...
Ада не договорила. Она почувствовала, что сейчас снова заплачет, отвернулась от памятника, и принялась тереть пока еще сухие глаза рукавом. Нельзя, понимала она, плакать нельзя, они поймут, начнут приставать с расспросами, а расспросы ни им, ни ей сегодня не нужны.
— Извини, — прошептала Ада, не глядя на портрет. — Я пойду. Гала, я пойду, хорошо? Надо... Яру суп сварить, кашу Роме, и вообще... я приду потом, и мы договорим. Обещаю.
Она вышла с кладбища, и побрела обратно, по летней пустой дороге, в поселок. Слёз больше не было, но Ада находилась сейчас в немом отчаянии, сказать о котором не рискнула бы никому. Вообще никому во всём свете.
***
— Нет, дневниковых записей о дальнейшем нет, перерыв составляет почти четыре года, — Эри разложила тетради на стопки. — Последняя запись датирована началом сентября восьмидесятого, дальше пустота, потом — первая запись периода, который я условно назвала «новым» датирована июлем восемьдесят четвертого года.
— Ага, хорошо, — кивнула Берта. — В этот период есть только считки, которые, как я понимаю, снимались в штатном режиме. И вот чего. Мужикам мы эти считки не отдадим. Откроем сами.
— Согласна, — тут же поддержала Эри. Шилд, сидящий у неё на руках, потерся лбом о её руку. — Кот тоже согласен, как видишь. Ты ведь уже понимаешь, что там, да?
— А как же, — Берта с горечью посмотрела на гель-блок, который лежал перед ней. — Но смотреть придется, это принципиально. К тому же надо восстановить точную хронологию событий. Без считок...
— Давай только сначала кофе, — попросила Эри. — Я корицу купила. Говорят, она тут в дефиците. Тут вообще довольно много всего в дефиците, ты заметила?
— Да, конечно, — Берта усмехнулась. — Но как-то странно. Мебель мы купили без проблем. А вот купить мускатный орех, корицу, или кухонное полотенце — проблема, и еще какая.
— Во-во, — покивала Эри. — Пятый с Лином говорят, что этому миру кранты. Гений им позволил закончтачиться с местным Контролем, и они дали свой прогноз — ни одного благоприятного вектора.
— У кого? — не поняла Берта.
— И у моих, и у местных. Все векторы фатальны, — Эри ссадила кота с коленок, и встала. — Датировки обещали позже дать. Пойдем кофе пить.
— Погоди, — Берта нахмурилась. — Все векторы?..
— Ну да, — безмятежно отозвалась Эри. — Меня лично это не удивляет. Стагнация и деструкция.
— Ты думаешь, это сделали они?
— А кто? — удивилась Эри. — Конечно, они. У них нет причин любить этот мир, а они его часть. Они действительно не любят. Ни мир, ни себя. Поэтому в данный момент у мира шансов нет. Мы пока что не знаем механизм, но факт остается фактом.
— Вот вернутся, поговорю с ними, — Берта покачала головой. — Мы тут, понимаешь, по уши в архивах, а они, оказывается, уже вон чего нарыли. И гений, сволочь, тоже про это ничего не сказал.
— Наверное, он хотел, чтобы мы это узнали сами, — пожала плечами Эри. — Или почувствовали. Я не знаю. Давай пить кофе, а потом...
— А потом будет самое неприятное, — закончила Берта.
— Может быть, и не самое. Идём.
***
Вход в первую локацию считки. Вагон метро, утро выходного дня, мелькание световых сполохов на стенах тоннеля, людей в вагоне мало, они на пределах видимости, и не в фокусе.
***
— ...и чего ты написала?
— Увидишь, — Аглая заговорщицки улыбается, и Ада улыбается в ответ — эмофон бьет радостным нетерпением.
— Ну а всё-таки?
Аглая наклоняется к Аде — запах духов «Ландыш», лака для волос, земляничного мыла, и — едва различимо — запах мужского одеколона «Шипр», потому что Ада была утром в мастерской Романа.
— «За вашу и нашу свободу», — шепотом говорит она. — Если бы он увидел, он бы меня убил...