Она стояла на той самой дороге, на Яблочной улице, и смотрела — а котёнок стоял перед ней, и тоже смотрел — на неё. Впервые Ада видела его так близко, и сердце её замирало сейчас от восторга. Он был трогательный до невозможности, невероятный — от длинных тоненьких лапок и огромных ушей, до кончика хвоста.
— Детка, — шепотом сказала Ада. — Зайчик, как ты тут оказался?
Котёнок присел на задние лапки, и поднял голову — огромные уши вздрогнули, котёнок в этот момент увидел бабочку, пролетавшую над его головой. Котенок подпрыгнул, махнул лапой — бабочка легко поднялась выше, и пропала, скрывшись за яблоневой веткой.
— Иди домой, малыш, — сказала Ада уже громче. — Иди домой, тут дорога, машины, тут опасно...
Ей ужасно хотелось присесть на корточки, и протянуть руку, чтобы погладить котенка, но она знала, что делать этого ни в коем случае нельзя. И не потому, что невесть что подумают. Пусть думают, что им угодно. Причина, по которой Ада боялась прикасаться к котенку, была иной. Совсем иной.
Ада боялась сейчас его почувствовать. Боялась до головокружения, до дрожи. Нельзя! Она каким-то особым образом ощущала животных — не так, как воспринимали их другие. Люди, за редким исключением, были для нее терра инкогнита, а вот звери почему-то нет. Ада их понимала, чувствовала то же, что чувствуют они, и этот котёнок, если к нему притронуться, станет для Ады такой же открытой книгой, как все прочие. Точнее, как те, которые жили у неё. Способность эта, о которой Ада никому не говорила, о которой даже Роман с Яром имели лишь косвенное представление, была вовсе не волшебным даром, а в большей степени проклятьем. Потому что чувствовать всё — это именно что чувствовать всё. От восторга, до ужаса. И плохого было почти всегда больше, чем хорошего. Последний Адин кот умер восемь лет назад, и в день его ухода Ада для себя постановила — всё. Никогда больше. Никогда и никого. Она устала от чужой боли и смерти, которые ощущала, как свои. Слишком сильно устала, чтобы ещё раз взять на себя эту непосильную ношу. Да, сейчас, в старости, ощущения поистерлись и потускнели, но она всё равно чувствовала — и боль животных, и Яна в железной банке у Яра за спиной, и то, как корни деревьев прорастают сквозь Аглаю, и застарелую, какую-то истрепанную боль Романа, которая больше всего напоминала Аде ветхий театральный занавес, огромный, тяжелый, неподъемный, и древний — тронь его, и тебя погребет под пылью, на нём скопившейся.
А еще Ада знала, что все, кто имел с ней контакт, вот такой — обречены. Что её любовь — это смерть на самом деле. И ничто иное. И не надо строить иллюзии, и убеждать себя, что все смертны. Да, конечно. Так и есть. Но...
Но, например, когда Аде становится невыносимо от чьей-то смерти или от боли, в мире всегда что-то происходит, очень страшное, и очень плохое, противоестественное. Словно она совершает некое действие со своей болью, и боль эта возрастает поэтому многократно. Потому что когда умерла, например, Адина мама, началась Очищающая война. И Ада была почему-то стопроцентно уверенна, что если бы с мамой не случился весь этот ужас, война бы не случилась тоже. Да, да, да, да, экономические причины, идеологические, кризис, растущее недовольство, и всё прочее — Ада знала об это, но знание ни на что не влияло. Потому что верила Ада в то, во что умела верить. В то, что вместо войны были бы переговоры, например. Или вовсе ничего бы не было. Вера эта была совершенно иррациональной, как и многие прочие мысли Ады, но отказаться от этой веры она не могла. Вера была сильнее, чем разум. У Яра с Романом получалось то же самое, но как-то не так, как у самой Ады, и она даже самой себе не могла объяснить это отличие. Они делают разные вещи. Похожие, но всё-таки разные. Хотя результат, по сути, один и тот же.
...В отдалении раздался шум мотора, и шум этот быстро приближался. Ада беспомощно оглянулась. Котенок продолжал сидеть на дороге, он, дурачок, не понимал, что такое машина, и потому не боялся.
— Брысь, — Ада махнула на него рукой. — Беги! Беги, дурак! Брысь, брысь кому говорю!..
Бесполезно. Котёнок теперь с интересом наблюдал за Адиной рукой — видимо, решил, что с ним играют. Ада махнула ещё раз, котенок припал к земле, чтобы прыгнуть. Шум мотора звучал уже совсем близко, и Ада не выдержала — она подхватила котенка с земли, и прижала его к груди, одновременно отступая в сторону. Через несколько секунд по тому месту, где она только что была, проехал квадроцикл, в котором сидело четверо подростков. Заметив Аду, кто-то крикнул нечто неразборчивое про зечку и психушку, и квадроцикл скрылся за поворотом. Ада продолжала стоять, прижимая котенка к себе; он почему-то не вырывался, тоже прижался к ней, и Ада вдруг обнаружила, что он мурлычет. Тихо-тихо, еле слышно. Она еще с минуту простояла неподвижно, ощущая под своей ладонью мягкую, нежную шерстку и тепло кошачьего тельца, потом подошла к забору, взяла котенка под грудку, и посадила возле щели — там, где та была пошире.
— Беги, — шепотом сказала она. — Беги, детка, беги домой. Домой, я сказала, домой!
Котёнок скрылся под забором. Ада глубоко вздохнула, и медленно направилась к повороту, противоположному тому, за которым исчез квадроцикл.
Всё. Вот теперь точно всё. Она уже чувствовала его — и понимала, каким он будет, когда станет старше, станет взрослым. Добродушный, ласковый, шаловливый кот, не шкодный, не вредный. С чудесным, каким-то детским характером — недаром слово «детка» все эти минуты не давало ей покоя. Ада шла, куда глаза глядят, лишь бы идти, уйти прочь, дальше, куда-то дальше, и чтобы никто, вот совсем никто не увидел её слёз, и не услышал разговора, который ей сейчас предстоял.
Она как-то незаметно миновала вросшую в землю калитку, и углубилась в лес, по той самой тропинке, переставшей быть тропинкой. И совсем не удивилась, когда обнаружила себя на полянке с прямоугольным остовом фундамента — в некотором смысле то, что нечто привело её сюда, было закономерно.
— Не надо, — всхлипнув, произнесла Ада в пространство. Из-за того, что всю дорогу она плакала, это «не надо» прозвучало сейчас как «ни дадо», потому что нос у Ады был заложен, а горло перехватывали спазмы. — Слышишь? Не надо! Это не мой кот!.. Это их кот!.. Не делай этого!.. Он же маленький, он ни в чём не виноват... не трогай его... пожалуйста... я больше не подойду туда, клянусь, не надо...
Ответом ей стала тишина, какая-то ватная, глухая — и Аде всё стало понятно. Потому что оно — в том, что это именно оно — обмануть было невозможно. Оно слишком хорошо знало, что у Ады сейчас внутри. Слова не помогут. Ничего не поможет.
— Море травы, я умоляю тебя, — безнадежно прошептала Ада. — Не надо, не трогай его. Пожалуйста. Не трогай его...
Она уже плакала навзрыд.
— Я не буду любить его, клянусь... он чужой, не мой... не надо...
Ложь. Она сама это чувствовала, и в какой-то момент на долю секунды осознала, что говорит сейчас не с Морем травы, а с собой, точнее, с той частью себя, которая имела право судить и миловать. И что суд, беспощадный, безжалостный, уже свершился — в тот момент, когда она подхватила котенка, испугавшись приближающегося звука мотора.
Ощущение пропало — Море травы, неподвижное стоящее вокруг, снова стало просто травой, а сама Ада из карающего невесть за что судьи превратилась обратно в Аду, старую и жалкую, с опухшими от слёз глазами, в потасканной рубашке, и с кепкой, съехавшей набекрень. Ада сама её сбила, когда вытирала глаза рукавом.
— Будь я проклята, — прошептала Ада беззвучно. — Будь я проклята во веки веков...
***
Ей повезло. Пока она добиралась до дома, слёзы высохли уже окончательно, и Роман, который что-то делал на своем участке, издали их не заметил, а Яр, видимо, спал, и недавних слёз увидеть при всём желании не мог. Придя домой, Ада первым делом хорошенько умылась, заварила свежего чаю, и включила на планшетке музыку — на этот раз безобидную, симфоническую. Ну, на самом деле музыка была не такой уж и безобидной, но далеко не все обитатели поселка «Солнечный» были способны признать Чайковского, поэтому Ада не особенно-то и рисковала. Когда чай был выпит, Ада взяла чайный пакетик, и приложила сперва к правому глазу, потом к левому. Подошла к зеркалу, придирчиво посмотрела на себя. Почти незаметно, а к вечеру будет и вовсе незаметно, к тому же, если Роман докопается, можно будет соврать, например, про аллергию. Или про Чайковского. Или про что-то ещё. Художник, чёрт бы его побрал, у него, не смотря на возраст, отличное зрение, он и не такое способен заметить. Чайковского она сделала погромче, чтобы Роману было слышно, налила в чашку воды, и вышла на улицу.
Заняться было совершенно нечем. Ада побродила по участку, посидела на скамейке — сидеть на этой скамейке, надо сказать, было небезопасно, потому что она прогнила, и даже под малым Адиным весом начинала потрескивать — допила воду, и вернулась в дом. Окинула неприязненным взглядом заваленный вещами стол, открыла комод, и принялась запихивать в него вещи обратно, как попало, как получится. В результате из всех вещей на столе осталась синяя толстая тетрадь в истрепанной обложке, карандаш, ручка, да чашка, в которую Ада налила ещё воды, потому что после недавних слёз ей всё еще хотелось пить. Ада открыла тетрадь, и углубилась в чтение, потом принялась вымарывать какие-то строчки, и что-то дописывать. Это заняло с полчаса, потом Ада раздраженно захлопнула тетрадь, и отодвинула её от себя.
— Всё равно ведь сожгу, — сказала она в пространство. — Зачем? Это никому не надо, даже мне самой это не надо.
Она сунула и тетрадь, и ручку с карандашом в комод, нацепила кепку, надела сумку, и вышла из дома.
***
Банка в этот раз осталась на месте, а вот цветы завяли, поникли — Ада вытащила старый букет, отнесла на мусорку, и поставила на его место новый, собранный по дороге. Воды в банке оставалось еще порядочно, хотя выглядела она, конечно, не очень — стала мутной, зеленоватой. Ничего, на несколько дней хватит, а потом, когда они придут сюда все вместе, воду нужно будет заменить.