Мое решение этого парадокса в том, чтобы принять катастрофическое событие как судьбу и одновременно как случайный инцидент, аварию: событие могло и не случиться несмотря на то, что в совершенном будущем оказывается необходимым. Эта метафизика – метафизика смиренных, наивных, «неумех». Она сводится к вере в то, что если происходит знаменательное событие – например, катастрофа, – то иначе и быть не могло, но пока само событие не случилось, неизбежным оно не было. Актуализация события – факт его свершения – ретроспективно делает его необходимым.
Такая метафизика – метафизика сакрального повествования. Она, как мы увидим, применима и к «Вертиго». Не следует думать, будто я накладываю здесь готовую схему на шедевр Хичкока. Мне теперь понятно, что именно глубинная работа, годами совершаемая надо мною этим фильмом, привела меня много десятилетий спустя к открытию названной схемы.
Объект желания
Я родился в 1941 году. В том же году гениальный Адольфо Биой Касарес, друг и соавтор Хорхе Луиса Борхеса, опубликовал в Буэнос-Айресе роман, ставший одним из шедевров мировой литературы XX века, – «Изобретение Мореля»[241]. Рассказ в нем ведется от лица героя, сбежавшего от политических преследований в своей стране и скрывающегося на необитаемом острове. Он полагает, что все прежние жители оставили остров после страшной эпидемии, но довольно быстро обнаруживается, что это не так. На острове находятся люди, в том числе молодая женщина по имени Фаустина, в которую он без памяти влюбляется. Однако ни с ней, ни с ее спутниками он не сближается, боясь быть узнанным и выданным полиции. Герой наблюдает со стороны за происходящими событиями, крайне драматичными по содержанию. Его изумление многократно увеличивается, когда он осознает, что события эти повторяются один в один каждую неделю. Оказывается, что персонажи, которых он принимал за людей, – на самом деле ожившие трехмерные образы, проецируемые машиной, изобретенной Морелем. Морель – один из призраков, населяющих остров, – снял на пленку последнюю неделю жизни компании, членом которой был он сам, желая навсегда, на бесконечном повторе соединиться с Фаустиной. В надежде, что однажды техника позволит ему проникнуть в душу Фаустины, герой решает проникнуть в машину и самому стать трехмерным образом.
Вернемся к «Вертиго» и бергсоновской метафизике, из которой соткана подоплека рассказа. После своей «смерти» Мэделин лишится существования даже в совершенном будущем, однако в какой-то момент все же было верно утверждение, что Мэделин существует. Это чудо воплощения совершилось благодаря любви Скотти, а вовсе не козням и коварству Элстера. Но можно ли любить вымышленный персонаж и тем самым сделать его реальным? Внутри вымысла такое возможно, поскольку и в жизни тоже случается. Тот, кто влюблен в Мэделин, меня поймет.
Мне было семнадцать, и я безумно влюбился в Мэделин. Это была любовь с первого взгляда. Сначала я не мог оторваться от кресла три сеанса подряд – в те времена еще не требовали выйти из зала и заплатить за билет снова. В последующие три недели я раз десять приходил утолить свою страсть. За следующие пятьдесят лет я повстречался с Мэделин, наверное, с полсотни раз. От такой одержимости есть только одно средство – проникнуть в фильм, подобно герою «Изобретения Мореля», самому стать персонажем, сделаться проекцией на киноэкране, чтобы сказать Мэделин то же, что Скотти говорит Джуди, когда входит в ее номер в отеле «Эмпайр»: «I just want to see you as much as I can!»[242] Быть с Мэделин, видеть ее, но не прикасаться к ней. Раздосадованная Джуди с этим ох как не согласна: «Nothing would happen? – No. – That’s not very complimentary!»[243]
Из-за невозможности получить желаемое я стал интересоваться Ким Новак. Лихорадочно делал вырезки из всех тогда еще не называвшихся глянцевыми журналов, когда находил в них что-то о ней. И неизбежно совершил ту же категориальную ошибку, что и Скотти, искавший в Джуди Мэделин.
Мэделин существует только благодаря любви Скотти, однако подлинность этой любви сомнительна. Почему Скотти любит Мэделин и хочет обладать ею? Потому что она одержима Карлоттой, и из‐за этого обладать ею он не может. Почему он зачарован ею до потери рассудка? Потому что она сама зачарована той другой, мертвой. Мы оказываемся здесь внутри мифа о Тристане и Изольде в интерпретации Дени де Ружмона. Цитату из Ружмона, приведенную в третьей главе, можно перефразировать, просто заменив имена героев мифа на персонажей Хичкока: «Невозможно представить, чтобы Скотти когда-нибудь женился на Мэделин. Она из тех женщин, с которыми не сочетаются браком – из страха разлюбить, потому что в таком случае она перестала бы быть той, кто есть. Представьте только: мадам Скотти (или мадам Фергюсон)! Полная противоположность страсти»[244]. Мотив добровольного целомудрия женатого рыцаря у Ружмона находит тревожный отголосок в мужской несостоятельности Скотти, некрасиво подчеркнутой в фильме. Одна из самых невыносимых сцен – судебный процесс прямо на месте (мнимого) самоубийства. О, сколько презрения во взгляде коронера (в исполнении великолепного Генри Джонса, скончавшегося в 1999 году)! Его жестокие слова беспомощный герой будет беспрестанно себе повторять:
Вывод Дени де Ружмона: «Победа „страсти“ над желанием. Триумф смерти над жизнью»[246]. Но есть еще один тревожный отголосок. В мифе о Тристане две Изольды: Изольда Белокурая, супруга короля Марка, по которой горит страстью Тристан, и Изольда Белорукая, на которой Тристан женится…
Скотти не может обладать Мэделин, потому что Мэделин одержима Карлоттой Вальдес – именно из‐за ее одержимости другим человеком Скотти хочет ею обладать. Желание обладания и контроля неизбежно разбивается о свою противоположность – бессилие. Этот роковой круг фильм проходит снова и снова, как бы двигаясь по спирали. Спираль – форма «Вертиго». Начинается всё безобидно, когда Гэвин Элстер рассказывает о странном поведении жены[247]. Он вспоминает ее необычайное возбуждение по прибытии в Сан-Франциско – город, в котором она оказалась впервые:
Затем следует описание резкой перемены, случившейся однажды с Мэделин:
Так отношения Мэделин с городом принимают форму, которую логик назвал бы «запутанной иерархией». Мэделин находится во власти того, чем она сама хотела обладать, подобно тому, как, согласно Карлейлю, которого цитирует Борхес, нас пишет то, что пишем мы.
В миссии Сан Хуан Батиста Скотти думает, что теперь сможет наконец обладать Мэделин, то есть установить над ней полный контроль: «No one possesses you… you’re safe with me… my love[250]…» – и теряет ее навеки.
Но настоящий кошмар для Скотти только начинается. Ужас достигнет апогея, когда Скотт наконец поймет, что, преобразив Джуди в Мэделин и сделав из нее собственное творение – существо, созданное, вылепленное им от начала до конца, – он лишь в точности, до мельчайших деталей, до формы укладки волос повторил то, что из все той же Джуди сделал Элстер. От этого открытия перед нами разверзнется бездна без дна, как при отражении зеркала в зеркале. Мы, зрители, в этот момент поймем, что автоматизм повтора, двойное обречение Мэделин на смерть изначально спровоцированы тем, как Хичкок обошелся с Ким Новак – с известной жестокостью, если не сказать садизмом.
Едва только Скотти догадывается обо всем, о чем мы, зрители, давно знаем, потому что уже проникли в сознание Джуди, из его уст непроизвольно вырывается вопль ярости и горечи. Насколько волнительны полные любви и страха слова Мэделин на краю небытия, настолько же этот крик Скотти посредственен и жалок:
И в следующее мгновение:
Зависть, вся зависть мира. В этом «but better!» сосредоточена самая разрушительная из страстей. «Мэделин», созданная Скотти, – лишь посредственная копия, бледное подражание Мэделин, удавшейся Элстеру, при том, что она сама – тоже лишь подражание единственной real wife, Мэделин Элстер. Мэделин Скотти – это копия копии (то есть симулякр) реального объекта, не представляющего никакой ценности, помимо солидного состояния, которое она принесет своим предполагаемым самоубийством. Невозможно ни с большей силой, ни с еще более уничижительной иронией передать тщетность желания.
В момент, когда ему открывается вся правда, Скотти совершенно не волнует, что Джуди была любовницей Элстера – на нее ему плевать! Волнует его, что он, Скотти, сделал то же, что до него Элстер, – только хуже! Иначе говоря, Скотти стал жертвой миметического желания: он лишь потому возжелал Мэделин, что она была одержима другим – не Элстером, а Карлоттой. Объектом его желания был всего лишь образ, созданный другим. Открытие для него отнюдь не теоретическое, а практическое, которое он к тому же постигает изнутри, поскольку сам в свою очередь создал такой же образ. Теперь Скотти знает, что «Мэделин» – не более чем образ, и знанием этим он обязан своему собственному слепому его копированию.
Чувство прошлого
Один из двух незавершенных Генри Джеймсом романов называется The Sense of the Past[253]. Джеймс, будучи другом Герберта Уэллса, решил по-своему переписать его The Time Machine[254]. Роман вышел сложным, но это не помешало английскому поэту Стивену Спендеру великолепно его разобрать в эссе The Destructive Element[255], которое в свою очередь вдохновило Хорхе Луиса Борхеса на создание метафизического шедевра La fleur de Coleridge[256]. Борхес так пишет о романе:
Не знаю, были ли Алеку Коппелу и Сэмюэлу Тейлору, сценаристам «Вертиго», известны роман Джеймса, эссе Спендера или текст Борхеса, но отголоски этих произведений в образе Мэделин, очарованной портретом перевоплощающейся в нее Карлотты Вальдес, – головокружительны. Не знаю, читал ли Борхеса Крис Маркер, когда писал сценарий «Взлетной полосы» – еще одной виртуозной вариации на тему «Вертиго», – но структурное сходство с романом Джеймса заставляет вздрогнуть.
В центре моих размышлений о катастрофах та же метафизика времени – круг, связывающий будущее с прошлым и прошлое с будущим. Не может быть случайностью, что спустя сорок лет я вновь наткнулся на ключевую фигуру «Вертиго». Она всегда жила во мне. Проектированное время – так, с отсылкой к Бергсону и Сартру, я назвал эту метафизику. Из предыдущего ясно, что она не только подходит для пророчеств о грядущих несчастиях, но и непосредственно задает форму священного повествования. Вот эта форма:
Чтобы опыт проектированного времени оказался реальным, необходимо, чтобы круг замкнулся. Исходная точка, в которой происходит смычка, – не прошлое, а будущее. Мы уже видели, что благодаря метафизическому действию совершенного будущего оно обретает черты фиксированного прошлого. Если зацикливания не происходит, то проектированное время – метафизический вымысел – открыто являет этот статус: то, чего, если посмотреть из будущего, не случилось, разрушается от встречи с самим собой. За примерами далеко ходить не надо: пророчество, не осуществившееся оттого, что было объявлено во всеуслышание (парадокс Ионы); судья-убийца, нейтрализующий преступников, которым судьбой предначертано совершить преступление («Задиг» Вольтера, повесть Филипа К. Дика «Особое мнение», новая американская доктрина «опережающего» удара)[258].
Вымышленный (внутри другого вымысла) временной круг, соединяющий Мэделин с Карлоттой, – это модель зацикленности в отправной точке. Но когда Скотти с помощью Джуди пытается повторить удавшееся Мэделин (хоть и ценой исчезновения навечно) погружение в прошлое, круг не замыкается – и в этом трагедия. В ее причине следует разобраться. В хичкоковском мире у этой причины есть название: макгаффин. Напомню, что согласно объяснению самого Хичкока в разговоре с Трюффо, макгаффин – «пустое место», «ерунда», но эти пустота и ерунда приводят к существенным последствиям[259].
Что в «Вертиго» играет роль макгаффина? То же, что мешает кругу замкнуться в исходной точке. Скотти и Джуди пытаются заключить своего рода пакт – вероятно, с дьяволом, – чтобы отправиться в прошлое и вновь стать Скотти и Мэделин, спася тем самым любовь, про которую оба уже должны были бы на этом этапе понять, что ее никогда не существовало. Не без трудностей и сопротивления со стороны Джуди они доходят-таки до конца этого пути. Машина времени Уэллса им при этом не требуется, так как энергию можно с лихвой черпать из желания полного контроля со стороны импотента Скотти. И в этот самый момент возникает предмет, не дающий замкнуться циклу причинности. Пресловутое колье Карлотты должно было исчезнуть вместе с Мэделин – ведь если следовать причинным связям, то Джуди, вновь ставшая Мэделин, никак не может его носить. Поэтому истинная форма «Вертиго» – не просто круг, а круг, который пытается, но не может замкнуться: нисходящая спираль, водоворот, ведущий в пропасть.
Парадокс Алкмены. Любовь сильнее миметического желания
В завершение я хотел бы наметить выход из безнадежно унылого мира «Вертиго». Существует концепция любви, не поддающаяся порочной логике миметического желания, и ей мы обязаны Монике Канто-Спербер. Сначала сделаю отступление и расскажу историю, которую я услышал однажды от моего ныне покойного друга Хайнца фон Фёрстера, одного из основоположников кибернетики и когнитивных наук[260].
Дело происходит в Вене в конце 1945 года. Психиатр Виктор Франкл, недавно вернувшийся из лагеря Аушвиц-Биркенау, узнает, что его жена, родители, брат и другие члены семьи были уничтожены. Он решает возобновить врачебную практику. Вскоре Франклу принесет грандиозную славу книга Man’s Search for Meaning («Человек в поисках смысла») – труд по «логотерапии», который будет продаваться десятками миллионов экземпляров по всему послевоенному миру, конкурируя с сочинениями по фрейдизму. Логотерапия – техника, разработанная Франклом на основании психоаналитических бесед с выжившими в лагерях смерти. Вот что об этом пишет друг Франкла Хайнц фон Фёрстер[261]:
Хайнц фон Фёрстер попытался понять, от чего произошла столь поразительная перемена. Виктор Франкл объяснял ее так: «Видите ли, Хайнц, мы смотрим на себя глазами других. Когда эта женщина умерла, ее муж ослеп. Но увидев, что он слеп, он прозрел!»[262]
[241] В русском переводе В. Спасской: Касарес А. Б. Изобретение Мореля. СПб.: Симпозиум, 1999. Это довольно туманное при всей своей гениальности произведение вдохновило создателей не одного фильма – как в кино (например, шедевр Алена Рене «В прошлом году в Мариенбаде»), так и на телевидении (американский сериал «Остаться в живых», в оригинале – Lost).
[242] «Я просто хочу видеть вас как можно чаще» (англ.).
[243] «И больше ничего не произойдет? – Ничего. – Это не похоже на комплимент!» (англ.).
[244] L’ Amour et l’Occident, op. cit., p. 46–47.
[246] L’ Amour et l’Occidsent, op. cit., p. 47.
[247] При окончательном монтаже Хичкок сохранил лишь часть этого рассказа.
[250] «Тобой никто не владеет. ‹…› Я защищаю тебя. ‹…› Любимая…» (англ.).
[253] «Чувство прошлого» (англ.).
[254] «Машина времени» (англ.).
[255] «Разрушительная стихия» (англ.).
[256] «Цветок Колриджа» в сборнике Enquêtes 1937–1952, op. cit.
[258] Общую теорию таких незамкнутых случаев можно найти в моей книге «За просвещенный катастрофизм» (Pour un catastrophisme éclairé, op. cit.).
[259] Hitchcock Truffaut, Paris: Gallimard, 2003.
[260] Jean-Pierre Dupuy, Aux origines de la science cognitive, op. cit.
[261] В своей книге «Наука и моральное сознание», не переведенной ни на французский, ни на английский языки: Heinz von Foerster, Wissen und Gewissen, Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1996.
[262] Переведено с немецкого: «Wir sehen uns mit den Augen des anderen. ‹…› Als er aber erkannte, daß er blind war, da konnte er sehen!»