В силу этого знания, безнадежно ее тормозящего, машина по производству священного буксует. Сакрализация дается ей все труднее, и она порождает все больше насилия – утратившего при этом способность к поляризации. Так обретают смысл слова Евангелия: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34). Я утверждаю, что невозможно что-либо понять в действии религии в сегодняшнем мире, если не попытаться сначала уяснить себе эти страшные слова. Те, кто представляет религию полной всеведущих драконов и плотоядных гор, заведомо не выдержат испытание.
Христианство повсеместно взяло верх, но последствий его победы стоит опасаться. В современном мире оно нередко показывается в виде своего чудовищного двойника. На инверсию, при которой забота о жертвах превращается в повод для травли, я уже указывал, но еще подробно остановлюсь на ней в пятой главе. Урок христианства будет выучен по-настоящему, только если он будет воспринят полностью и на сто процентов, а это подразумевает, что люди раз и навсегда откажутся от насилия. Царство Божие – как глаз бури: пытаясь достичь его в непрерывном движении и стараясь все лучше сдержать насилие обычными – насильственными – средствами, мы, как соломинка, лишь быстрее несемся в этом круговороте, и все ближе и ближе кажется нам его недостижимая недвижная сердцевина. А в Царство Божие – как в омут с головой, иначе – погибель.
Лжеспасение моралью
Католицизм во Франции стремительно угасает, как показывают результаты недавнего опроса, опубликованные под заголовком «Церковь уступает либерализму»[145]. Политолог Жан-Мари Донегани комментирует: «Это не значит, что не осталось ни религиозных чувств, ни религиозных практик, ни веры. Деинституционализация выражается в том, что люди мыслят не в категориях принадлежности к какой-либо церкви, а с позиции следования тем или иным ценностям и полной или частичной идентификации себя с неким очагом смысла». И далее: «Субъективность преобладает над догмой – религиозным является все, что „я“ таковым определяю. В опубликованном несколько лет назад исследовании большинство опрошенных от 12 до 15 лет сочли религиозными такие слова, как правосудие, истина, свобода, дружба. Религиозно то, чем больше всего дорожишь. Вместо внешнего, объективного, институционального определения религиозного возникает персональное и подвижное». Этот «субъективизм» автор ассоциирует с подъемом либерализма. Несомненно, множество читателей согласятся с заявленной смертью католицизма – ведь церковь без конца клеймит «приватизацию религиозного» – и даже со смертью христианства. Но справедлив ли этот прогноз?
Полезно будет снова вернуться к Дюркгейму, чьи идеи сопровождают нас с самого начала. В разгар дела Дрейфуса, 2 июля 1898 года, Дюркгейм публикует текст в «Ревю блё», ничуть с тех пор не потерявший актуальности. Он озаглавлен «Индивидуализм и интеллектуалы»[146] – это ответ на обвинения антидрейфусара Фердинанда Брюнетьера, который 15 марта того же года в «Ревю де Дё Монд» в статье под заголовком «После процесса. Ответы некоторым интеллектуалам» обличал индивидуализм – по его словам, «болезнь» тех, кого в то время еще не называли гуманитариями. Во имя научного мышления и ради уважения к истине «больные» гуманитарии, по мнению Брюнетьера, ставят под сомнение решения компетентных органов и угрожают тем самым сохранению нации. Урок Брюнетьера усвоит Баррес, который в 1902 году определит интеллектуала как «индивида, который убеждает себя, что общество должно опираться на логику, и не ведает, что на деле оно опирается на потребности из прошлого, чуждые, быть может, индивидуальному разуму»[147].
Не сомневаюсь, что если бы нашим когнитивистам довелось ознакомиться с этими текстами, то они вздохнули бы с облегчением, а то и исполнились бы гордости за собственную миссию по защите логики и рациональности от нападок обскурантизма и реакции. Но интересен вот какой вопрос: как именно Дюркгейм – дрейфусар первой волны, активный член Лиги в защиту прав человека и гражданина – сумел защитить интеллектуалов от обвинения в индивидуализме? Ответ: он показал, что индивидуализм есть не что иное, как религия, поскольку только она способна обеспечить общественный порядок. И более того, эта религия проистекает из христианства[148].
Дюркгейм противопоставляет два типа индивидуализма. Во-первых, тот, что служит мишенью для нападок антидрейфусаров, будто он единственный возможный, – это «узкий утилитаризм и утилитарный эгоизм Спенсера и прочих экономистов». Такой индивидуализм основывается на полном потакании частным интересам – он действительно несовместим с общественной жизнью. «Но есть и другой индивидуализм, который не так легко одолеть. Уже целое столетие мы слышим о нем из уст подавляющего большинства мыслящих людей: это индивидуализм Канта и Руссо, спиритуалистов, тот, что Декларация прав человека более или менее успешно попыталась изложить на языке формул – именно его повсеместно преподают в школе, и он стал основой нашего морального катехизиса». Идеал такого индивидуализма, связываемый Дюркгеймом с великой традицией либерализма XVIII века…
Антидрейфусары критикуют индивидуализм интеллектуалов во имя консервативной христианской морали. «Но разве мы не знаем, – возражает Дюркгейм, – что оригинальность христианства собственно и состояла в необыкновенном развитии духа индивидуализма?» И далее: «Если подобный частичный индивидуализм оказался востребован под видом христианства восемнадцать веков тому назад, то велики шансы, что сегодня окажется необходим индивидуализм более развитый – ведь с тех пор кое-что изменилось. Поэтому было бы грубой ошибкой представлять индивидуалистическую мораль как противоположность христианской. Это, наоборот, ее производная. Примыкая к ней, мы не отрицаем свое прошлое, а лишь его продолжаем».
Сравним позицию Дюркгейма с выводами упомянутого опроса о закате католицизма. Да, сказал бы Дюркгейм, строго говоря, моральный либерализм угрожает христианству, однако лишь для того, чтобы лучше исполнить его обещания. В то же время он возразил бы против «субъективизма». Высшие ценности (справедливость, истина), разделяемые молодыми участниками опроса, из которых составлено их представление о религии и которые позволяют им через автотрансценденцию выйти за пределы собственной личности, суть что угодно, но не ферменты анархии или беззакония. «Когда целый народ начинает стремиться к какой-то цели, она обретает через это единодушие своего рода моральное превосходство, возвышающее ее над целями частными и придающее ей религиозный характер».
В своем ответе Брюнетьеру Дюркгейм твердо настаивает, что религия, через которую «человек стал богом для человека», совершенно необходима обществу для сплочения. Он пишет о дрейфусарах:
Здесь мы подходим к пределу теории религиозного по Дюркгейму, для которого «идея общества – душа религии»[149]. И понимаем, насколько он неправ в том, что касается христианства.
Моральный индивидуализм Дюркгейма защищает человека вообще, человека абстрактного. Боль ему, как и сегодняшним участникам опроса, доставляют не столько муки конкретного человека, сколько урон, наносимый универсальным и трансцендентным ценностям под названием свобода, истина, справедливость, здравый смысл. Дюркгейм все это высказал уже в самом начале статьи, написав всего через несколько месяцев после оправдания майора Эстерхази и после процесса Золя, пока Дрейфус гнил на острове Дьявола: «Забудем сам процесс и прискорбное зрелище, которому мы стали свидетелями». Сколько же дрейфусаров решат, что отпустительная жертва Альфред Дрейфус, капитан и выпускник Политехнической школы, недостоин их борьбы!
Христианство в моем понимании означает ровно противоположное. Ни Человек вообще, ни высшие Ценности не заслуживают угрожающего идолопоклонством обожествления. Важно и нужно спасти заблудшую овцу, страдающее лицо, по имени нареченное, пусть ради этого придется подвергнуть опасности девяносто девять других[150]. Христианство, отнюдь не являясь верховным гарантом общественного порядка, выделяет смертельный фермент, должный уничтожить все власти предержащие. Если ему и суждено победить, то только ценой всего того, из чего состоит наш сегодняшний мир.
Как это ни смешно, Буайе, двигаясь совершенно другим путем, повторяет ошибку, допущенную Дюркгеймом. И тот, и другой принижают значимость религиозного в пользу морали и отрицают религиозное основание человеческих обществ. У Дюркгейма религиозное не имеет морфогенетической силы, это лишь трактовка самодостаточной, уже всегда изначально заданной реальности – общества. Подобная трактовка, или «коллективная репрезентация», может укрепить общественный порядок – по Дюркгейму, так действуют христианство с вытекающими из него видам морали, – однако она его не создает. Что касается когнитивистов вроде Буайе, мораль для них – порождение биологии, а религиозное – ее чисто иллюзорная интерпретация. В конечном итоге проявляется то же отрицание, та же слепота перед двумя неудобными истинами. Человеческие общества порождаются священным. Христианство, в свою очередь, – не мораль, а эпистемология, потому что, говоря правду о священном, оно лишает его созидательной силы. Плохо ли, хорошо ли это закончится – судить одним лишь людям.
Глава 4
Лотерея в Вавилоне. Голосование – рациональная процедура или ритуал?
Отрицание, заложенное в самом сердце наук о человеке и обществе – от дюркгеймовской социологии до сегодняшних когнитивных наук – и для них основополагающее, есть отрицание религиозного фундамента человеческих обществ. То же самое можно сказать про науки нормативные. Рассмотрим случай современной политической философии. Пытаясь рассуждать об идеальном политическом режиме вне какой-либо религиозной основы, она постоянно наталкивается на теолого-политическую проблему. Политический разум желает быть сам себе господином, но его посягательства на автономию упираются в парадоксы, подспудно выявляющие тайный долг перед религиозным. Процедура голосования, банальная с виду, настолько же показательна. В частности, она состоит в странных, даже подозрительных отношениях с тем, что мы относим к случайному. Это не может не напомнить о другом столь же необычном наблюдении, а именно о роли случая в религиозных практиках и верованиях. Случай – или знак священного.
О случайном как решении теолого-политической проблемы
На общеполитическую проблему: как при разнообразии мнений и с учетом потенциально противоречащих друг другу интересов достичь подобия мира и единства – религия отвечала решением, по сути сводившимся к введению фундаментальной внешней силы. «Новые», в отличие от «древних», возжелали положить подобной логике конец, сведя источник принципов, законов и норм, регулирующих жизнь государства, к одним лишь внутренним ресурсам человека и общества. Их замысел претендует на автономию в полном философском смысле слова. Речь о том, чтобы веру заменить разумом, трансцендентность имманентностью, гетерономию автономией. Удалось ли осуществить эту программу? Да и возможно ли ее осуществить? Не стоит ли присоединиться к пессимистично настроенному Токвилю: «Что касается меня, то я сомневаюсь, что человек вообще способен выносить одновременно полную религиозную независимость и абсолютную политическую свободу, и я пришел к убеждению, что в том случае, если он не верит, он обязан подчиняться какой-нибудь власти, а если он свободен, то должен быть верующим»[151]?
Я хочу показать, что логика внешней силы неприводима и что случай играет в ней ведущую роль. Для начала следует напомнить, что в обществах, отличных от современных (то есть в таких, где социальные связи по своей природе – священные или религиозные), «случайное» согласно мнению людей Нового времени инкорпорировано в базовые общественные институты. Повсеместное это наблюдение не может не вызвать удивление, настолько оно противоречит стремлению к самоуправлению современного общества. Можно подумать, что религиозно устроенное общество снимает с себя высочайшую ответственность за то, что неуправляемо в принципе, а именно за случайное. Ограничусь несколькими примерами, к тому же весьма известными.
– Ритуал изгнания «козла отпущения», описанный в книге Левит. На самом деле речь в ней идет о двух козлах. Одного связывают с добром и приносят в жертву Яхве. Другого – собственно козла отпущения – нагружают всеми грехами сообщества и изгоняют в пустыню к Азазелю, одной из личин дьявола. В действительности этот второй козел сам непосредственно и являлся жертвой общины: его вынуждали прыгнуть со скалы в пропасть, восстанавливая таким образом симметрию добра и зла. При этом выбор между двумя козлами, то есть фундаментальный выбор между добром и злом, совершался по жребию.
– Во многих традиционных обществах по жребию распределялись земельные наделы. Хотя бы отчасти так обстояли дела и в Земле Обетованной, о чем свидетельствует Книга Иисуса Навина.
– На карнавале и подобных праздниках обычно выбирают по жребию шуточного «короля». Кажется, он заменяет собой ритуальную жертву, игравшую главную роль в исконных обрядах, из которых произошел карнавал. Во многих таких обрядах жертва также выбирается по жребию. Аналогичную структуру можно обнаружить и при анализе кризисных ситуаций: например, при кораблекрушении «тащат соломинку, чтобы узнать, кто будет съеден».
– Напомним, наконец, что в древнем мире демократический метод назначения правителей (исономия) также сводился к жребию. Клеротерион – лотерейный механизм, который можно назвать предшественником наших игральных автоматов, – решал в Афинах, кто войдет в совет или станет судьей. Еще Монтескьё и Руссо отзываются о нем положительно. Выборы же, наоборот, свидетельствуют о духе аристократическом: «Назначение по жребию свойственно демократии, назначение по выборам аристократии» («О духе законов», книга II, глава II[152]).
Здесь требуется уточнение. Случай, инкорпорированный в эти разнообразные институции, понимается не так, как понимаем его мы. Сегодня случай (hasard) – это случайное событие (aléa), то есть разновидность повторяемой неопределенности, которая, как при бросании жребия, управляется и описывается исчислением вероятностей. Парадигматическим примером случайного события является игра в кости – на арабском az-zahr, на латыни alea. Случай же в исконном понимании не сводится к вычислению, потому что он несет в себе смысл. Этот смысл состоит, в частности, в том, что ответственность за принятое решение возлагается на внешнюю, трансцендентную силу. У случая есть субъект, и этот субъект – внешний по отношению к миру людей.
Откуда берется эта потребность переложить на внешнюю силу ответственность за решения, определяющие жизнь государства? Мне как истинному почитателю Хорхе Луиса Борхеса вспоминается его мастерское и практически исчерпывающее раскрытие этой темы в рассказе «Лотерея в Вавилоне»[153]. Тут понадобилось бы длинное пояснение, которое привело бы нас к резкой критике французского структурализма. В структурализме присутствуют радикальный имманентизм и представление об обоюдности как априорной синтетической форме. Вопреки обоим необходимо признать, что межличностные отношения были бы обречены на асимметричные формы по модели «господин – раб» или «чародей – послушный ученик», если бы только не были защищены вертикальным измерением трансценденции. Без посредника, без превосходящей третьей силы люди попали бы под чары собственного насилия. Порождаемая случайным автотрансценденция сродни тому, как люди сами овнешняют насилие в форме священного. Случай – необходимая составляющая явления фигур, которые я описал в предисловии как вариации формы священного. С этой точки зрения вполне понятна функция жребия при распределении земель: те, кому достались худшие наделы, не смогут возложить ответственность за свое невезение ни на кого из соседей. Монтескьё пишет о жеребьевке: «Жребий есть такой способ выбирать, который никого не обижает; он оставляет каждому гражданину достаточную надежду послужить отечеству»[154].
Разумеется, современное, десакрализованное общество породило идею случая как случайного события отнюдь не по воле случая, а веря, что таким образом сможет обеспечить переход от священного к исчислению, от «иррационального» к «рациональному». У случайного события в принципе нет субъекта. В падении игральной кости мы видим не волю судьбы, а детерминированную систему с «пониженной» стабильностью, то есть крайне чувствительную к начальным условиям и потому непредсказуемую, – «детерминированный хаос» согласно принятой ныне терминологии.
В действительности все не так просто. Следующий пример из моральной философии позволит нам провести ключевое различие. Основные теории моральной философии (главным образом консеквенциализм и деонтология) расходятся в суждении на одном из парадигматических примеров – принесении в жертву невинного. Вспомним «выбор Софи». В одноименном романе Уильяма Стайрона нацистский офицер, встречающий состав на перроне Освенцима, требует, чтобы Софи выбрала, кто из двух ее детей отправится в газовую камеру, а кого пощадят. Если она откажется выбирать (отказ – это тоже выбор, или, скорее, метавыбор), то погибнут оба. «Здравый смысл» – как бы жутко это ни звучало в подобном контексте – велит Софи выбрать выбор. Это выбор Каиафы, наставлявшего священников и фарисеев: «Вы ничего не знаете: вы и не подумаете, что лучше, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Ин. 11:49–50). Но если Софи сделает выбор, она будет нести ответственность за гибель своего ребенка. В этом и состоит дьявольская ловушка, поставленная нацистским офицером. Вопрос: может ли Софи с помощью жребия также снять с себя ответственность, одновременно отдав палачу требуемую жертву? Мы ясно ощущаем, что нет. Ей, что ли, бросить монетку, чтобы определить, кто из детей умрет? Чудовищность ситуации это бы ничуть не умалило. Мы четко видим, что даже если прибегнуть здесь к случайному событию, способность к экстериоризации от этого не появится.
Теперь симметричный пример – симметричный, потому что на этот раз речь пойдет о жизни, а не о смерти (и не о «рациональном» управлении жертвоприношением). Пара хочет усыновить ребенка. В такой ситуации есть искушение совершить «рациональный» выбор, взвесив различные критерии: пол, цвет кожи, поведение, сведения о здоровье биологических родителей и т. д. Но нашей паре это глубоко претит. Они стремятся максимально отказаться от всякого сознательного влияния, как при естественном рождении. То есть им необходимо иными средствами воспроизвести лотерею при встрече сперматозоида с яйцеклеткой. Выберут ли они своего ребенка по жребию из всех имеющихся кандидатов на усыновление? Этот вариант отталкивает их настолько же сильно, что и осознанный выбор. Необходимо какое-то вмешательство случая, но не случайного события, вероятность которого можно исчислить, а скорее стечения жизненных обстоятельств, которое будет прожито как судьба. И вот как-то вечером раздается телефонный звонок из далекой страны: родился ребенок, от него отказались, его можно усыновить, решить нужно этим же вечером, не видя его, имея минимум информации… Решение под покровом неведения!
Итак, случай случаю рознь. Некоторые формы порождения случайного воспринимаются как правомерные и осмысленные – они, по-видимому, являются таковыми ровно в той мере, в какой оказываются способны к овнешнению или трансценденции. Мы проверим это на примере голосования – практики, определяющей саму суть современной демократии.
Современная политика есть поиск имманентности. Всем, что связывает их в общество, люди обязаны только сами себе, – точнее, им хочется в это верить. Они считают себя свободными от всякой трансценденции. Можно было бы подумать, что они претендуют также на независимость от случая – по крайней мере, если принять в расчет вышеописанную взаимосвязь священного и случайного. На примере голосования мы увидим, как на самом деле трудно избавиться от старых схем[155].
[145] Большое интервью с Жаном-Мари Донегани (Le Monde, 21–22 января 2007 г.), посвященное опросу «Мир религий», проведенному в январе 2007 года. По итогам опроса лишь половина французов признала себя католиками, в отличие от 80 % по данным тридцатилетней давности.
[146] Повторно опубликован издательством Mille et une nuits, Librairie Arthème Fayard, 2002, с послесловием Софи Янкелевич.
[147] Цит. по: Sophie Jankélévitch, op. cit., p. 47.
[148] См. также статьи Шарля Пеги, опубликованные тогда же в «Ревю бланш», в которых дрейфусовская «религия» описана как защита невиновного.
[149] Les Formes élémentaires de la vie religieuse, op. cit., p. 599.
[150] О принципиально антиутилитаристском в силу своей антижертвенном характере христианства см. мои работы: Le Sacrifice et l’ envie, op. cit.; Libéralisme et justice sociale, op. cit.; и главу 5 этой книги – «Справедливость и ресентимент».
[151] Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. Перевод с франц. В. П. Олейника, Е. П. Орловой, И. А. Малаховой, И. Э. Иванян, Б. Н. Ворожцова.
[152] Цит. по: Монтескьё Ш. Л. Избранные произведения. М.: Гослитиздат, 1955. Перевод А. Г. Горнфельда. – Прим. ред.
[153] Jorge Luis Borges, La Lotería en Babilonia // El jardín de senderos que se bifurcan, Buenos Aires: Sur, 1941: «Я уроженец умопомрачительной страны, где над жизнью всех господствует лотерея», – сообщает рассказчик этой фантастической истории. В борхесовском Вавилоне тайная Компания (хотя ее существование отрицается некоторыми еретическими учениями) определяет всю действительность с помощью лотереи. Лотами в ней могут оказаться большие потери, невыносимые страдания, но также и сказочные приобретения. В результате случай проживается как судьба. Такое смешение противоположностей – конечно, один из знаков священного. Я вернусь к этому в главе 6, посвященной ядерному апокалипсису.
[154] Здесь Руссо отходит от Монтескьё. «Но причины не в этом», – пишет он. Однако, выделив то, чего, по его мнению, Монтескьё не замечает (а именно: «Избрание начальников есть дело Правительства, а не суверена», и потому зависит от закона, а не от договора), он добавляет: «Во всякой подлинной демократии магистратура – это не преимущество, но обременительная обязанность, которую по справедливости нельзя возложить на одного человека скорее, чем на другого. Один лишь Закон может возложить это бремя на того, на кого падет жребий. Ибо тогда, поскольку условия равны для всех и так как выбор не зависит от людей, нет такого рода применения Закона к частному случаю, которое нарушило бы всеобщий характер его» (Du contrat social, Livre IV, chap. 3 «Des élections»). Книга IV, глава 3 «О выборах». Цит. по: op. cit., с. 293.
[155] В либеральной традиции встречаются тексты, суть которых в следующем. Институционализация случая выступает гарантом свободы, а свободные институты – генераторами случайного. Однако случай предстает в них не в современном понимании, как случайное событие, и не в прежней трактовке, как знак или судьба. Он называется «контингентностью» или «сложностью» и в этих новых формах исполняет свою традиционную роль источника внешней силы. Ср. Jean-Pierre Dupuy, Le Sacrifice et l’ envie, op. cit.; а также в следующей главе «Справедливость и ресентимент».