Доктрина о нанесении точечных ядерных ударов против ядерных сил противника под прикрытием противоракетного щита получила не менее подходящее название Nuclear Utilization Target Selection – концепция «выбора целей для применения ядерного оружия», сокращенно NUTS («чокнутый»). Ясно, что MAD и NUTS решительно противоречат друг другу. Если какой-либо фактор согласно первой доктрине придает тому или иному типу вооружений или носителей военную ценность, то согласно второй он же его обесценивает. Например, подводные лодки не могут вести точный огонь, но при этом их трудно засечь. Для NUTS они не представляют большого интереса, зато прекрасно подходят для MAD, потому что имеют все шансы выдержать первый удар, и именно неточность стрельбы превращает их в орудие устрашения.
Проблема в том, что американцы хотят по-прежнему играть в MAD с русскими и, возможно, с китайцами, но одновременно еще и в NUTS с Северной Кореей и Ираном – и какое-то время тому назад играли и с Ираком. Поэтому они должны продемонстрировать, что планируемый ими щит будет проницаем для русского удара, но остановит ракеты страны-изгоя.
То, что безумие MAD само по себе или вкупе с идиотизмом NUTS прослыло величайшей мудростью, выходит за рамки понимания, равно как и то, что оно считалось гарантией мира во всем мире на протяжении долгого времени, о котором некоторые вспоминают чуть ли не с сожалением. Но такое положение дел мало кого беспокоит[220]. В который раз необходимо задать вопрос: почему?
Общепринятый ответ: речь идет исключительно о намерении, а не о переходе к действию. Да и намерение это особое: само его присутствие не позволяет сформироваться условиям, которые привели бы к его исполнению – противник, согласно гипотезе, сдержится и не нападет первым, мы сами первыми тоже не нападем, и получается, что никто не сдвинется с места. Сдерживающее намерение формируется именно для того, чтобы не быть исполненным. Специалисты говорят о намерении, самому себе противоречащем или сводящим самого себя на нет (self-stultifying intention)[221] – так загадка вместо решения получает название.
Те, кто задумывался не только о стратегическом, но и о моральном статусе сдерживающего намерения, пришли к весьма парадоксальному выводу. От осуждения в этическом плане такое намерение может быть ограждено лишь тем, что лишает его стратегического смысла, поскольку его эффективность непосредственно связана с намерением в самом деле его осуществить. С моральной точки зрения сдерживающее намерение, словно первобытное божество, сочетает в себе и абсолютное благо – ведь оно предотвратило ядерную войну, – и абсолютное зло – ведь его чудовищным по масштабу последствиям попросту нет названия!
На протяжении всей холодной войны обсуждались два типа доводов в пользу неэффективности ядерного сдерживания по модели MAD. Во-первых, сдерживающая угроза неубедительна: будь у субъекта, который грозит противнику смертельной и одновременно самоубийственной эскалацией при угрозе его «жизненным интересам», хоть капля здравого смысла, он не приведет угрозу в действие, даже оказавшись припертым к стенке, предположим, после первого удара по части его территории. По принципу MAD гарантировано взаимное уничтожение при любом отклонении от равновесия страха. Но какой глава государства в ситуации, когда его страна станет жертвой первого удара, оказавшись перед единственной необходимостью ее защитить, предпринял бы ответный удар, рискующий положить конец существованию человечества? В мире суверенных и мало-мальски рациональных государств ядерная угроза совершенно неубедительна.
Между тем в пользу бесполезности ядерного сдерживания был выдвинут еще один довод совсем иного свойства. Эффективным ядерное сдерживание будет лишь тогда, когда его эффективность абсолютна. В таком случае крах политики сдерживания невозможен, поскольку первая же сброшенная бомба переполнила бы чашу терпения. Но если ядерное сдерживание абсолютно эффективно, это само по себе значит, что оно неэффективно. В целом сдерживание действенно, только если оно не действует на сто процентов. (Вспомним уголовное право: нужно преступить закон, чтобы все убедились, что преступление до добра не доводит.) В данном случае переступил черту – и чаша сразу переполнилась. Сдерживание не сдерживает, однако в нем содержится намек на нечто крайне важное – пророчество о грядущих бедствиях.
Если не верить в миф, будто ядерное сдерживание имеет хоть какое-то отношение к тому, что ядерный апокалипсис не случился («Пронесло!»), найдется еще очевидный признак, показывающий его безрезультатность: оно нисколько не помешало самоубийственной гонке вооружений двух держав. Когда бы сдерживание работало, оно должно было бы стать великим Уравнителем. Как и в естественном состоянии у Гоббса, имеющий меньше ядерных боеголовок ничуть не уступает тому, у кого их больше, потому что всегда может нанести сопернику «неприемлемые» потери, например, намеренно целясь в города. Кстати, Франция – единственная страна, открыто придерживающаяся доктрины сдерживания «слабым сильного». То есть сдерживание – игра, которую и сейчас можно, и раньше следовало бы вести при минимальном боевом арсенале с каждой стороны.
Некоторые запоздало поняли, что сдерживание могло бы иметь шанс на успех, если отказаться от понятия сдерживающего намерения[222]. Корень зла, бессилия и ужаса заложен в самой идее управления страшной машиной сдерживания со стороны людей, наделенных сознанием и волей. Одного только существования арсеналов с обеих сторон безо всяких угроз или намеков на то, что ими можно воспользоваться, в принципе хватило бы, чтобы братья по насилию сидели смирно. При этом ни перспектива ядерного апокалипсиса, ни определенная форма трансценденции никуда бы не исчезли. Такое сдерживание называют «экзистенциальным». Оно выглядит как крайне опасная игра: взаимное уничтожение превращается в судьбу. Утверждение об эффективности экзистенциального сдерживания равносильно следующему: если опрометчиво не искушать судьбу, остается шанс, что она забудет о нас на какое-то время – долгое, быть может, очень долгое, – но не навсегда. Мы вступили в эпоху отсрочки, как сказал еще Гюнтер Андерс, исходя из философской позиции, полностью противоположной доктрине стратегического мышления.
По теории экзистенциального сдерживания, если ядерное сдерживание в конечном счете и смогло сохранить на какое-то время мир во всем мире, то добилось оно этого, изъяв зло из сферы людей и превратив его в губительную, но не злонамеренную внешнюю силу, которая хоть и готова обрушиться на человечество, однако заключает в себе не больше злобы, чем землетрясение или цунами. Отметим, правда, что природа должна бы позавидовать черной завистью разрушительной силе ядерного оружия. С подобным дамокловым мечом над головами сильные мира сего не могли не вести себя достаточно осторожно, стремясь избежать чудовищной катастрофы и полного уничтожения в термоядерной войне себя самих, одного за другим, а заодно и всего мира.
В заключение я хотел бы вернуться еще раз к этой теории и показать, что парадокс в ее основании – не что иное, как знак священного.
Обратимся снова к двум мотивам, использованным для доказательства бессилия сдерживающего намерения. Во-первых, угроза неубедительна: если бы сдерживание дало сбой, она все равно не была бы приведена в исполнение. Во-вторых, абсолютно эффективное сдерживание парадоксальным образом сводит само себя на нет: тот, кого сдерживают, не имеет возможности убедиться, что сдерживающий угрожает ему всерьез и действительно привел бы угрозу в исполнение в случае удара.
Избежать подобного парадокса можно, только если реальность ядерного апокалипсиса будет словно вписана в будущее подобно неизбежности или судьбе. Именно так рассуждают теоретики экзистенциального сдерживания, используя при этом неожиданные для «рациональных» стратегов выражения. Но если подумать: такая программа, будь она реализована, также опровергла бы сама себя, потому что условие, делающее сдерживание эффективным, противоречит искомой цели – избежать ядерного апокалипсиса.
Чтобы преодолеть парадокс, надо всерьез – серьезнее, чем сам Роберт Макнамара – отнестись к его собственным словам. В «Воспоминаниях» и в документальном фильме «Туман войны» он говорит, что за время холодной войны человечество не один десяток раз оказывалось на грани превращения в радиоактивный пар. Сбой сдерживания? Наоборот: эти вылазки в окрестность черной дыры придали угрозе взаимно гарантированного уничтожения ее сдерживающую силу. «Пронесло» – однако в каком-то смысле спасло нас именно неоднократное заигрывание с апокалипсисом. Апокалиптическую судьбу приближают аварии и непредвиденные инциденты, но авария в отличие от судьбы может не произойти.
Странную фигуру сведения самого себя на нет, или самоопровержения, можно найти в целом ряде парадоксов, названным мною в честь славного Jonas’а – не только немецкого философа XX века Ханса Йонаса, но также его предшественника из VIII века до нашей эры, библейского пророка Ионы. И тот и другой столкнулись с дилеммой, знакомой любому пророку грядущих бедствий: он должен сообщить о приближающейся катастрофе, словно она с неизбежностью вписана в будущее, но все это нужно лишь для того, чтобы катастрофа не произошла. Библейский Иона предпочел бегство – и мы знаем, чего ему это стоило! Тот же парадокс лежит в основе классической фигуры, известной из литературы и философии, – судьи-убийцы. Такой судья «нейтрализует» (убивает) преступников, которым судьбой предначертано совершить преступление, но нейтрализация приводит к тому, что преступление не совершается[223]! Интуитивно ясно, что парадокс возникает, потому что ожидаемого зацикливания между прошлым предвидением и будущим событием на деле не происходит: «Это не будущее, если можно помешать ему осуществиться!»[224] Однако сама идея зацикливания лишена смысла в нашей обычной метафизике, в чем можно убедиться, разобрав метафизическую структуру предупреждения. Когда объявление о надвигающейся катастрофе делается с целью ее избежать, такой анонс не является в строгом смысле слова предвидением: в нем будущее показывается не каким оно будет, а лишь каким оно могло быть, если бы мы не приняли мер. Никакого зацикливания здесь нет: объявленное будущее не должно обязательно совпасть с актуальным, а предсказание не должно обязательно реализоваться, поскольку объявленное или предсказанное «будущее» фактически будущим не является – это возможный мир, который есть и останется неактуальным.
Пророку грядущих бедствий вовсе не довольно метафизики супермаркета, в которой «возможные будущие» выставлены, как товары на выбор покупателя. Пророчество фаталистично: оно показывает грядущие события такими, какими они вписаны в свиток истории, неизменными, неизбежными. Но как при этом предсказать будущее, наступление которого вовсе не желательно, для того чтобы оно не наступило? Таков парадокс Ионы – и у него точно такая же структура, как у парадокса совершенного, сводящего самое себя на нет ядерного сдерживания.
Ключ к разгадке кроется в диалектике судьбы и случая, лежащей в основе экзистенциального сдерживания. Ядерный апокалипсис приходится считать одновременно событием необходимым и невероятным. Насколько эта фигура нова? В ней без труда узнается фигура трагического. Когда Эдип убивает своего отца на роковом перепутье, когда Мерсо в «Постороннем» Камю убивает араба под алжирским солнцем, эти события представляются в сознании и философии средиземноморской цивилизации одновременно и как случайный инцидент, и как роковой исход. Случай и судьба здесь смешиваются.
Авария, намекающая на случайность, противоположна судьбе, отсылающей к неизбежному, но без этой противоположности судьба не может осуществиться. Ученик Деррида сказал бы, что случайный инцидент дополняет судьбу – в том смысле, что является одновременно ее противоположностью и условием ее возможности.
Дело усложняется тем, что речь здесь идет о судьбе крайне нежелательной, которую нужно всеми силами отдалить. Случай – орудие судьбы и в то же время ее отрицание – дает нам такую возможность.
Если мы отвергнем Царство Небесное, то есть не откажемся от насилия полностью, останется выбрать только постоянную и рискованную игру с огнем. Подойдешь слишком близко – превратишься в пепел (принцип экзистенциального сдерживания). Отойдешь слишком далеко – забудешь об опасности (парадокс Ионы). Мы не должны ни верить в судьбу слишком сильно, ни отказываться от этой веры начисто. Иначе говоря, в судьбу нужно верить так, как верят в художественный вымысел.
Диалектика судьбы и случая в принципе позволяет нам держаться на приемлемом расстоянии от черной дыры апокалипсиса. В ней наша судьба, и она нас всех объединяет. Но необходимость случайного инцидента для того, чтобы судьба осуществилась, удерживает нас от нее на достаточном расстоянии.
Эта структура в точности совпадает со структурой изначального священного у Рене Жирара. К священному нельзя слишком приближаться, потому что это высвобождает насилие. Отдаляться тоже излишне не следует, так как оно нас от насилия защищает. Священное одновременно и содержит, и сдерживает насилие.
Конец ненависти и ресентимента
Выше я попытался выявить в теории экзистенциального сдерживания слепое пятно, открывающее глубинное сходство со структурой изначального священного. Завершить хотелось бы размышлением о проблеме зла. Под несомненным влиянием христианства зло чаще всего связывают с намерениями его творящих. Но зло ядерного сдерживания в своей «экзистенциальной» форме не связано с чьим-либо намерением – так же, как и священное, исходящее от бомбы, не связано ни с каким богом. Казалось бы, ненависти и ресентименту пришел конец, однако трудно представить новость хуже этой.
В 1958 году Гюнтер Андерс отправился в Хиросиму и Нагасаки для участия в IV Международном конгрессе против ядерного и водородного оружия. После многочисленных встреч с выжившими в катастрофе он записывает в «Дневнике»: «Как упорно они не желают говорить о виновных и молчат о том, что случившееся спровоцировано людьми, не хотят поддерживать в себе ни малейшего ресентимента, хотя стали жертвами величайшего преступления, – для меня это слишком, это выше всякого понимания»[225]. И далее: «Они всегда говорят о катастрофе, как о землетрясении или внезапно нахлынувших водах, называя это японским словом цунами».
Зло, наполняющее «ядерный мир», не есть плод какого бы то ни было злого умысла. В книге «Хиросима везде» Андерс использует страшные формулировки, от которых по спине бегут мурашки: «От того, насколько немыслима эта ситуация, захватывает дух. В момент, когда окружающий мир превращается в царство апокалипсиса – причем по нашей вине, – он тотчас являет картину ‹…› рая, населенного убийцами без злобы и жертвами без ненависти. Вокруг одни руины, но не видно никаких следов человеческого зла»[226]. И далее пророчествует: «В грядущей войне, при которой убивать будут дистанционно, окажется сконцентрировано меньше ненависти, чем за всю историю человечества. ‹…› Это отсутствие ненависти беспрецедентно по своей бесчеловечности. Отсутствие ненависти и совести сливаются воедино»[227].
Насилие без ненависти столь бесчеловечно, что мы воспринимаем его как трансцендентное. Оно, быть может, единственная еще довлеющая над нами сила.
Глава 7
«Когда я умру, от нашей любви не останется даже прошлого». Вариации на тему «Вертиго»
Фильм Альфреда Хичкока вышел в 1958 году. Мой уважаемый издатель Бенуа Шантр просит меня кратко пересказать сюжет для читателей, которые не видели этот фильм. Он толкает меня на двойное преступление, за что я на него весьма сердит. Во-первых, я лишу этих читателей удовольствия, да что там – шока, душевной травмы от первого просмотра. Но главное, «Вертиго» как очень сложная вещь – по глубинным причинам, которые станут ясны из этой главы, – не поддается пересказу.
И все же я попытаюсь. Скотти Фергюсон (его играет Джеймс Стюарт) – бывший инспектор полиции, отправленный в отставку из‐за приступов головокружения, которыми он страдает после печально закончившейся погони за преступником по крышам Сан-Франциско. Скотти не смог удержать другого полицейского, который пришел ему на выручку, и тот разбился. Гэвин Элстер, один из его старых друзей, поручает ему следить за своей женой Мэделин (в исполнении Ким Новак), странное поведение которой заставляет опасаться ее самоубийства.
[220] Вспомним высказывания американских пасторов и… президента Рейгана.
[221] Gregory S. Kavka, Moral Paradoxes of Nuclear Deterrence, New York: Cambridge University Press, 1987.
[222] См. Bernard Brodie, War and Politics, New York: Macmillan, 1973.
[223] Вспомним «Задига» Вольтера. Тема получила оригинальное развитие у американского писателя-фантаста Филипа К. Дика в повести «Особое мнение». Фильм, снятый по ней Спилбергом (2002), оказался, увы, не на высоте.
[224] Цитата из сценария к фильму Спилберга.
[225] Günther Anders, L’ homme sur le pont. Journal d’ Hiroshima et de Nagasaki // Hiroshima est partout, op. cit., p. 168. Курсив автора.
[226] Ibid., p. 171–172.
[227] Ibid., p. 202.