Кризис в Америке конца 2000 года был вызван тем, что насилие, которое полагалось бы отринуть, надолго задержалось на сцене, а финальный катарсис все это время никак не приходил. В речах самых проницательных американских политических обозревателей звучало при этом поразительно количество религиозной лексики, поскольку требовалось заново утвердить веру – в живительную силу Конституции, господство закона и величие системы, ставящей закон превыше людей. Пунктиром же прочитывались опасения, что хрупкие идеалы не устоят в долгой битве и система утратит легитимность. Электоральный ритуал – в нем схватка обычно воспроизводится только для того, чтобы лучше над ней возвыситься – превратился на этот раз в игру с огнем. Риск, что вместо праздника дело кончится настоящим пожаром, был налицо. Слышались даже голоса, советовавшие обоим кандидатам пожертвовать собой ради спасения идеала, ведь такой доброволец становился бы символическим, а в будущем, может быть, и реальным победителем.
О пользе сближения антропологии и политической философии
Урок американских выборов состоит в том, что демократия – по сути ритуал, эффективность которого зависит в первую очередь от явки участников и от точного соблюдения формы. Приоритет формы над содержанием замечательно описан Клодом Лефором в статье «Вопрос демократии»: «Ничто не позволяет прочувствовать парадокс демократии лучше, чем институт всеобщего голосования. Именно в тот момент, когда должен бы проявиться суверенитет народа и когда само это понятие должно наконец обрести вещественное выражение, социальные связи распадаются, а гражданин исключается изо всех структур общественной жизни и становится учетной единицей. Содержание заменяется числом»[176].
Текст Лефора блестяще резюмирует сказанное мной в этой главе. В нем идет речь как раз о сближении политического и экономического, которое я попытался наметить. Так же, как, отвлекаясь от всякого общественного или духовного содержания в жизни коллектива, рынок с системой ценообразования сводят ее к бухгалтерскому учету стоимости, главное политическое действо демократии – выборы властей предержащих – сводится к подсчету голосов, а условием для него оказывается распад связей между различными составными частями общества. Формулировка Лефора подталкивает к сравнению (сам он его не делает) между демократией и тем подвидом ритуала, при котором воспроизведение конфликта и распада сообщества, как ни парадоксально, оказывается актом сотрудничества и единства. Наглядный пример – традиционные зимние празднества в Западной Европе от римских луперкалий до испанского карнавала. Во время карнавала, как показано лучшими его исследователями, в высшей точке проявляются одновременно и единение толпы, и неотличимый от него индивидуализм[177]. В этом же Луи Дюмон видит характерную черту политической философии Руссо[178].
Перечитывая Токвиля в поиске необходимых условий для жизнеспособной демократии, Марсель Гоше размышляет о тревожной близости между ее идеалом и деспотическими от него девиациями. При этом он следующим образом переформулирует теолого-политическую проблему. Первобытные и традиционные общества с главенствующим религиозным фактором жили в представлении, что своим устройством и смыслом они обязаны высшей воле, внешней по отношению к человеческой. Так называемое Новое время зачинается, наоборот, на почве знания о том, что законами государства люди обязаны только самим себе. Исторически зарождение государств из обществ отмечает начало долгого процесса, в котором социально внешнее интериоризируется, и теперь уже внутри общества проводится размежевание, присущее логике священного.
Люди долго лелеяли надежду, что подобная интериоризация разрыва между обществом и тем, что по отношению к нему является Иным, логично и неизбежно позволит коллективному существованию полностью собой овладеть. Но история демократических обществ, осознание их фундаментальной хрупкости, анализ тоталитарных явлений показывают, что этот идеал не только недостижим, но и глубоко опасен. Абсолютный суверенитет народа над самим собой парадоксальным образом приводит к своей противоположности – полнейшему отчуждению суверенитета путем сосредоточения неограниченной и произвольной власти в месте, совершенно оторванном от остального общества. Если политический класс хочет подчиняться только самому себе, то он должен смириться с тем, что инструменты осуществления собственного суверенитета в определенной мере его у него отбирают.
Гоше считает, что в демократическом обществе все это характерно для бюрократического, административного государства, а также для институционализированного конфликта. Оба они демонстрируют, что поддержание социальных уз и выбор направления общественной жизни зависят от людей, однако ни один отдельно взятый человек не может их себе присвоить. Такова логика междусобойчика. Гоше пишет: «Всё происходит между людьми – вездесущность государства как раз призвана воплотить полное переосмысление совместного бытия. Но одновременно всё происходит так, что никто из членов общества ни в какое время и ни в какой форме – индивидуальной, диктаторской или коллективной, самоуправляемой – не может по своей воле определить цель совместного бытия. Иначе между собой понималось бы как внутри себя»[179].
Похожим образом Клод Лефор анализирует вызываемую демократией, как он выражается, радикальную трансформацию символического очертания власти: «В государе общество олицетворяло и воплощало власть. ‹…› В свете этой модели видна революционная, беспрецедентная черта демократии: место власти пусто. Незачем описывать подробности институционального устройства, главное – оно не позволяет правящему классу присвоить власть и стать ее плотью и кровью. Осуществление власти подвержено периодическому обнулению, которое происходит путем строго регламентированного состязания при неуклонном соблюдении правил. Но это явление предполагает также институционализацию конфликта. Место власти, не занятое по определению – ни один индивид, ни одна группа не могут быть с ним связаны нераздельно – не только пусто, но еще и не очерчиваемо»[180]. Автор добавляет: «Ошибочно полагать, будто власть находится отныне внутри общества, потому что формируется она всеобщим голосованием».
Подобные формулировки можно перевести на язык уже упоминавшейся шумпетерианской теории демократии. Философ и антрополог Люсьен Скубла пишет, ссылаясь на многим непонятное наблюдение, сделанное Артуром Хокартом, одним из величайших антропологов XX века: «Если всеобщая воля неотчуждаема, никому не дано вместить ее в себе. Если всеобщую волю нельзя представить, ничто и никто, даже народ при полном единодушии, не может стать ее выразителем. Вместе с тем глава государства на ограниченное время занимает неприкосновенное место – наподобие короля Ашанти, восседавшего под золотым табуретом, на который никому не разрешалось садиться[181], – и оказывается, так сказать, под защитой всеобщей воли, не имея никакой возможности с ней слиться. Он не верховный вождь, не представитель Владыки, а всего лишь страж пустого места, с которого никому не дано говорить, ибо никто не может его занять»[182].
В конечном итоге это пустое место – место отсутствующего содержимого, невидимой субстанции, вокруг которой выстраивается социальный и политический порядок. Чтобы достичь эффективности, ритуал в чистом виде нуждается в содержании (общем интересе, всеобщей воле, справедливости), но при условии, что никто не сможет ни назвать это содержание, ни говорить от его имени. В этой эфемерности, вероятно, заключается неприводимое отличие между демократическим и любым другим строем, однако оно не мешает задать вопрос о механизмах, обеспечивающих переход от ритуалов недемократических – по правде говоря, не политических, а религиозных – к ритуалу демократическому. Переход этот, в свою очередь, показывает, что именно в политике исконно религиозного. Люсьен Скубла высказал в этой связи интересное предположение.
Рассмотрим вместе с ним ритуал из Кот д’Ивуара, о котором пишет последовательница Леви-Стросса, антрополог Ариан Делюз: «Зачастую Гуро разрешают споры, организуя состязание между двумя сторонами. Например, к 1928 году в деревнях племен гура и буавере накопилось множество разногласий. Поскольку на охоте никогда не попадались самки гиен, одни стояли на том, что у гиен самок нет, а другие – что есть. Постоянно возобновлявшийся диспут поделил деревни надвое. В конце концов было решено разобраться. Устроили большую охоту с сетями. Как верившим в существование самок гиен, так и их противникам предстояло доказать свою правоту, принеся как можно больше добычи. Кто принесет больше, тот и окажется прав. Считавшие, что самки гиен существуют, поймали в сети шесть ланей, а другая сторона – ничего. Оба лагеря вместе поели мяса, и завоги [спор, разногласие] было исчерпано. Отныне было установлено, что самки гиены существуют, а утверждать обратное запрещалось»[183].
Комментируя этот текст, Люсьен Скубла пишет: «Несложно представить, как такой ритуал мог бы видоизменяться. Вначале отказались бы от совместной трапезы, оставив только ритуальную охоту, задача которой – разделить и противопоставить группы между собой. Затем отказались бы и от охоты, решив считать голоса, а не мясá. То есть ритуальная охота превратилась бы в политическую «бойню», в которой человеческие «жертвы» вернули бы себе место, ранее отданное жертвам животным». Скубла добавляет: «Разумеется, подсчитывать не пойманных зверей, а голоса, чтобы определить пол гиен, ничуть не более рационально. Главное в обоих случаях – участие в ритуале. Для выражения всеобщей воли важно, чтобы каждый оставил свой голос, ведь именно всеобщая явка гарантирует эффективность как демократического голосования, так и жертвенного ритуала»[184].
Коль природа демократии и вправду такова, то перед обществами, считающими себя демократическим, встает колоссальный вопрос: какие институции или процедуры возьмутся обеспечить содержание? Кто определит пол гиен? Очень часто при попытке ответа на важнейшие для будущего человечества вопросы: вызовы и опасности современных технологий, проблемы ядерного сдерживания или окружающей среды – призыв к демократии служит лишь алиби, скрывающим отсутствие нормативного мышления. Всегда ли мудрость на стороне большинства? В последний раз процитируем великого Жан-Жака: «И почему сто человек, желающих господина, вправе подавать голос за десять человек, того совершенно не желающих?»[185]
Глава 5
Справедливость и ресентимент
Процесс секуляризации мира – хотя вслед за Максом Вебером я предпочитаю говорить «расколдовывание» (Entzauberung) или, еще лучше, «десакрализация» – это результат продолжительной работы евангелического послания по стачиванию первобытных, традиционных религиозных структур – тех, что, согласно Рене Жирару, ограничивают буйство миметического желания и препятствуют его выплеску. Когда люди перестают верить в дурной глаз колдуний, тогда и расцветает научная мысль – вопреки современному мифу, в котором причина и следствие меняются местами, а все заслуги по демистификации старых религиозных верований приписываются триумфу разума!
Ритуалы теряют эффективность. Всецело религиозный по своей природе разрыв между профанным и священным уступает место банальной, сугубо функциональной, говоря словами Гегеля, смене будней и праздников жизни. Труд и экономика расправляют крылья. Системы запретов и обязанностей утрачивают священный характер и ослабевают, придавая тем самым небывалый динамизм экономической деятельности. Как заметил Мандевиль (гениальный предшественник Адама Смита), разгул частных пороков и страстей на почве зависти, то есть наиболее тривиальная составляющая vita activa, и есть движущая сила экономики и источник питающей ее энергии. В итоге нация оказывается если не счастливой, то хотя бы богатой.
Небывалое буйство миметического желания в обществах, высвобождающихся от уз священного, наряду с вытекающей отсюда необузданной конкуренцией между людьми приводят, вне всяких сомнений, к результатам в высшей степени положительным. Еще меньше сомнений в том, что они же приводят и к губительным последствиям, в частности, для психического здоровья человека Нового времени. Разрушительные страсти стремительно охватывают мир, которым правит радикальное зло – ресентимент.
Экономика занимает центральное положение в современном мире не столько из‐за места, отводимого экономической деятельности в жизни общества, сколько потому, что социальные, моральные и политические явления понимаются сегодня в первую очередь как явления экономические. После политической философии и политической науки меня будет в этой главе интересовать теоретическая экономика – особенно в своем нормативном измерении. Сегодня она смело высказывается о социальной справедливости, праве на собственность или уголовном правосудии. С другой стороны, немалая часть нынешней моральной и политической философии целиком сформирована путем приложения к ним понятий и методов теоретической экономики. Так обстоит дело и с самой влиятельной моральной доктриной XX века – знаменитой теорией справедливости американского философа Джона Ролза[186].
Теоретическая экономика, поскольку она пытается осмыслить идею социальной справедливости, претендует на использование одних лишь ресурсов рациональности и даже – еще ýже – рациональности инструментальной, которая интересуется только соответствием между средствами и целями вне зависимости от оценки последних. Макс Вебер показал, что преобладание в деятельности человека инструментального мышления есть явление само по себе религиозное, связанное с эволюцией христианства под влиянием протестантской этики. Его выводы, однако, были встречены в штыки. За исключением попыток немецкого идеализма дать обоснование разуму через него же самого, объяснение возникновения и отбора инструментальной рациональности как наиболее благоприятной ее формы для развития человеческого рода отныне строится современным сциентизмом в русле теорий эволюции, рассмотренных в главе 3. Следует отметить, что дарвинизм, как и фрейдизм, был изначально отраслью экономизма, что в значительной мере можно по-прежнему наблюдать в его позднейших изводах. Всё всегда сводится к оптимизации неких величин. Родство по духу налицо.
Между тем даже в результате поверхностного погружения в различные теории справедливости, для построения которых, как считалось, достаточно одной лишь базы инструментальной рациональности, можно увидеть, что на заднем плане в них всегда фигурирует христианская культура или, по крайней мере, первый ее наказ – занимать точку зрения малых мира сего, слабейших, жертв. Это правило обычно обосновывают через тавтологии логических рассуждений. Подобно причудливым, а то и невозможным конструкциям в духе Лихтенберга или Эшера такие теории, сами того не ведая, опираются на положения, которые сами же пытаются геометрически доказать. Подобная слепота делает их весьма уязвимыми перед угрозой разгула разрушительных страстей. Буйство это, в свою очередь, возникает вследствие характерного для современного общества отхода от священного – религиозного явления, к которому эти теории не имеют доступа.
Именно в области экономики отрицание религиозной основы человеческих обществ – предмет этой книги – приводит, вероятно, к самым губительным последствиям.
Справедливость не сводится к логике
Почему неравенство – зло? Всегда ли оно таково? К фундаментальным вопросам надо возвращаться постоянно, а здесь речь идет об отношениях между людьми. Благодаря им люди испытывают радости и страдания, становятся богатыми или бедными, обретают надежду или погружаются в отчаяние. Поскольку от таких отношений происходят все беды, общество создало множество институций, удерживающих отдельных его представителей подальше друг от друга и пресекающих прямые контакты, способные закончиться выяснением отношений. Главная такая институция в обществе, в котором правит экономика, зовется богатством.
Философ и моралист Адам Смит прекрасно знал, что богатства желают не из‐за приносимых им скромных материальных радостей, а оттого, что его желают другие. Обладающий богатством сосредоточивает на себе «симпатию» окружающих – двойственное чувство, плохо влияющее на общественную нравственность, одновременно и восхищение, и зависть. К большому сожалению, экономисты, считающие Смита отцом-основателем своей дисциплины, напрочь позабыли это его учение[187].
В основе любого рассуждения о зле или несправедливости неравенства должен лежать треугольник: субъект, объект и третьи лица. Экономическая мысль овеществляет богатство, фокусируя внимание только на отношениях между субъектом и объектом. Тем самым она сразу закрывает себе возможность быть чем-либо иным, кроме «моральной геометрии», в которой страдания людей откалиброваны по мерке простейшей логики и тривиальной математики.
Соперничать с моральной и политической философией теоретическая экономика пытается, пересматривая заново и якобы с научных позиций самые основные ее вопросы, такие как справедливость при распределении благ. Одно понятие давно вошло у нее в фавор: «беспристрастность» (equity), определяемая как отсутствие «зависти». Эти слова следует взять в кавычки, поскольку в стерильном мире теоретической экономики они обладают иным смыслом, нежели в обычной речи. Говорят, что один индивид «завидует» другому, если он исходя из собственной оценочной шкалы предпочитает положение другого человека своему собственному. «Беспристрастность» достигается, когда никто никому не «завидует», то есть когда каждому лучше на своем месте, чем на чужом.
Понятие «зависть» потому любимо теоретической экономикой, что позволяет сравнивать индивидов, не отказываясь от главного ее символа веры – положения о несоизмеримости различных оценочных шкал. Немыслимо сказать, что у какого-нибудь Джонса поубавилось удовлетворения оттого, что у Смита его прибавилось (или тоже убыло), потому что тем самым пришлось бы признать возможность проведения межличностных сравнений. Вводя понятие «зависть», теоретическая экономика решает квадратуру круга: Джонс оценивает положение Смита, ставя себя на его место, но критерий оценки – это его собственная, единственная ему доступная система предпочтений.
Как ни странно, завидовать друг другу могут никак не связанные между собой люди. Куда же подевались страдания, испытываемые завистником при виде счастливчика? Где его деструктивное, дышащее злобой поведение? Эти атрибуты зависти не находят здесь никакого выражения. «Завидует» или нет индивид себе подобному – от этого ни степень его удовлетворения, ни поведение не меняются, поскольку «зависть» на языке теоретической экономики – отношение не между двумя субъектами, а между субъектом и объектом. Джонс хотел бы получить то, чем владеет Смит, но замените Смита на Тейлора и вручите ему ту же вещь – «зависть» Джонса от этого не изменится. Личность того, кому завидуют, не имеет никакого значения.
Ввиду очевидности подобной критики экономисты научились от нее защищаться. «Беспристрастность» как отсутствие «зависти» желательна, но это следует вовсе не из анализа человеческих страстей, а из построения этических норм. «Беспристрастность» подразумевает симметрию в отношениях ко всем членам общества, отсутствие фаворитизма и равенство возможностей. Предположим, что всем членам общества в самом деле доступны равные возможности. Ясно, что «зависти» при этом не возникнет, ведь если бы Джонс стал «завидовать» Смиту, это означало бы, что он сделал не лучший выбор и предпочитает положение Смита собственному, причем положение Смита предполагается также достижимым для Джонса. Экономист может согласиться, что так называемая «зависть» в этом случае не имеет ничего общего с одноименной разрушительной страстью. Он увидит здесь «ресентимент», ориентируясь при этом на введенное Ролзом различение между терминами его столь необычного языка: ресентимент понимается как «простительная или правомерная зависть». Тот, кто считает, что с ним обходятся хуже, чем с кем-то другим, справедливо негодует, но поскольку он прав, то защищен от мук зависти. С чего бы ему завидовать, если другой обязан своим благополучием исключительно несправедливости?
Разум ли, логика ли, геометрия ли диктуют принцип, согласно которому с людьми, равными друг другу, следует обходиться, как с равными, именно они – разум, логика, геометрия, а вовсе не самолюбие индивидов – оказываются уязвленными «пристрастным» положением дел. Несправедливость – причина для беспокойства логиков и геометров морали, но не людей, наделенных желаниями и страстями.
[176] Claude Lefort, La question de la démocratie // Essais sur le politique, Paris: Seuil, 1986. Курсив автора.
[177] См. Jean-Pierre Dupuy, Randonnées carnavalesques // Ordres et désordres, op. cit.
[178] Louis Dumont, Homo aequalis, Paris: Gallimard, 1977.
[179] Marcel Gauchet, Le Désenchantement du monde, Paris: Gallimard, 1985.
[180] Claude Lefort, La question de la démocratie, loc. cit.
[181] См. Arthur Maurice Hocart, Kings and Councillors, Chicago: The University of Chicago Press, 1970.
[182] Lucien Scubla, Est-il possible de mettre la loi au-dessus de l’ homme? loc. cit.
[183] Ariane Deluz, Un dualisme africain // Échanges et communications: Mélanges offerts à Claude Lévi-Strauss а l’occasion de son 60éme anniversaire, 2 vols, La Haye:, Mouton, 1970.
[184] L. Scubla, Est-il possible de mettre la loi au-dessus de l’ homme? loc. cit.
[185] Du contrat social, Livre I, chap. 5 «Qu’il faut toujours remonter à une première convention» // Книга I, глава 5 «О том, что следует всегда восходить к первому соглашению». Op. cit., с. 219.
[186] John Rawls, A Theory of Justice, Cambridge: Harvard University Press, 1971.
[187] См. Jean-Pierre Dupuy, Invidious Sympathy in The Theory of Moral Sentiments // The Adam Smith Review, vol. II, 2006, p. 96–121.