Все мои настойчивые рассуждения о том, как разгул страстей человеческого неравенства разжигает насилие, и о том, как идеологии пытаются нас от него удержать, как и вся моя жесткая критика экономического видения мира, эту проблему полностью игнорирующего, обязаны своим существованием, разумеется, попытке осмыслить недавние трагические события. Поскольку весь мир стал единым театром действий, впредь человечеству предстоит добиваться именно в мировом масштабе, чтобы унизительное неравенство и всеобщий ресентимент не приводили к худшим кошмарам. Пусть любители применять к обществу прикладную математику в поиске окончательного и неповторимого решения проблемы социальной справедливости продолжают развлекаться этим где-нибудь в уголке[197]. Уровень мышления срочно должно стать наравне с проблемами нового мира.
Выше я воспользовался косвенным методом измерения накала ненависти, который основывается на оценке искривлений в линии идеологической защиты, призванной сдерживать натиск страстей. Однако прямой метод также имеет свои преимущества. Блестящих авторов здесь не счесть, особенно среди классиков. Наиболее глубоким мне вновь кажется Жан-Жак Руссо, чье «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» с его ключевым понятием «самолюбие» превзойти никому не удалось.
Известно, что Руссо называл «самолюбием» квинтэссенцию человеческого желания – силу, которая движет людьми, порождая в них все пороки. Самолюбие противопоставляется «любви к себе», царившей в естественном состоянии. В «Диалогах», самой поразительной своей работе (в некотором роде второй «Исповеди», также известной под названием «Руссо, судья Жан-Жака»), автор пишет: «Примитивные страсти, все до единой ведущие нас прямиком к счастью, занимают наши умы только относящимися к ним предметами и, руководствуясь исключительно принципом любви к себе, все они притягательны и милы по природе своей. Но если иное препятствие отвлекает их от предмета, они будут больше заняты оным, устраняя его, чем предметом, к которому стремились, и тогда они меняют характер, исполнившись гнева и ненависти.
Так и любовь к себе, чувство благое и безусловное, становится самолюбием, то есть чувством относительным – через него сравнивают себя с другими, оно требует приоритетов, удовольствие от него – сугубо негативное, и удовлетворения оно ищет не в том, чтобы нам было хорошо, а лишь в том, чтобы плохо было другому»[198]. Самолюбие – разрушительная сила, не поддающаяся логике интереса, присущей любви к себе, хотя из нее же и вытекает: когда интересы, по выражению Руссо, «пересекаются», из любви к себе возникает самолюбие[199]. Пересекаются в данном случае взгляды: косой взгляд, invidia, зависть, ревность, всеразрушающая ненависть, которая сосредоточивается на препятствии, чтобы его уничтожить, и доводит до отречения от любой, даже минимальной формы рациональности. Согласно «Общественному договору» Руссо, задачей правильного общества и является восстановление трансценденции любви к себе, становящейся «всеобщей волей», над самолюбием, выражаемым в проявлениях «воли частной», иначе говоря – восстановление превосходства рассудка над чувствами или же интересов над страстями.
Ясно, что препятствием, устранение которого занимает нас больше, чем стремление к какому-либо предмету, является другой субъект, чье желание, будто невзначай совпадающее с нашим, стоит на пути между нами и объектом. Это и есть треугольник, о котором я говорил в начале главы: страсть рождается из того, что наше отношение к другому субъекту превалирует над отношением к объекту. Экономическое видение мира, занятое только отношениями между субъектом и объектом, обречено не замечать страсть – и это не досадное недоразумение и не погрешность первого приближения. Поразительный анализ в устах великого Жан-Жака показывает, что порок этот – фундаментальный.
Некоторые комментаторы, полагая, что чудовищные теракты 11 сентября 2001 года можно объяснить верой и интересом их исполнителей, подолгу обсуждают цели этих людей и задаются вопросом о предметах их стремлений. Лучше бы они перечитали Руссо или его ученика Достоевского. В другой работе[200] я уже попытался показать, что ошибочно объяснять немыслимые поступки путем придания им смысла на основании якобы радикального отличия между нами и преступниками. Напротив, желания преступников не отличаются от наших и страсть конкурентной борьбы движет ими ничуть не меньше. Просто когда лихорадочное соревнование захватывает всю планету и когда некоторые в нем постоянно проигрывают, зло ресентимента – называемое также гордыней, уязвленным самолюбием, завистью, ревностью, страстью ненависти – неизбежно ведет к хаосу. Как мотылек, бьющийся о лампу, или два «Боинга», врезающиеся в две «башни силы», человек, прельщенный тем, кого он невольно считает лучше себя, натыкается самым жалким и трагическим образом на каждое встречаемое на пути препятствие – потому что оно занимает его больше, чем предмет.
Здравый смысл оказался настолько искажен духом демистификации, что «интерес» отныне означает исключительно обозначаемое в английском языке словом self-interest – приблизительно «эгоистический интерес». Но, как напоминает нам Ханна Арендт, интерес есть расположенное среди людей (inter-esse) и их «объединяющее, но также не позволяющее [им], так сказать, упасть друг на друга». Арендт добавляет: «Совместная жизнь в мире обозначает, по сути, что предметный мир располагается среди всех тех, для кого он общий, так же, как общий стол располагается между всеми вокруг него сидящими. Мир как то, что посередине, одновременно и соединяет, и разделяет людей»[201].
Ресентимент как высшее проявление зла и есть состояние, при котором ничто, ни один обусловленный миром интерес не располагается между людьми, отчего они «падают» – то есть нападают – друг на друга. При отсутствии опосредования наступает буйство чистого насилия: люди сталкиваются друг с другом напрямую, теряя при этом всякое представление как о собственном интересе, так и – тем более – об интересе общем.
Отсюда необходимо заключить, что в «логике интереса» есть здоровое зерно. Если бы она правила миром, он был бы куда более пригодным и приятным для житья, чем на самом деле. Слепое пятно экономического видения, а заодно и Бурдьё, в том, что – поразительный парадокс! – они принимают интерес за наилучший параметр для описания человеческой природы и не могут даже представить ситуацию, при которой нет ни интересов, ни предметов желания, ни общего мира, а лишь чистое насилие. И нет никакого желания смеяться над их наивностью и простодушием – в нынешнем мире это иначе как грубой халатностью не назовешь.
В заключение скажу о главном, по моему мнению, препятствии, мешающем полностью охватить все грани проблемы неравенства. Проблема эта не теоретическая (недостаточно в очередной раз придумать «одну из возможных» теорий справедливости), а исключительно практическая. Более того, проблема неравенства должна рассматриваться в историческом, политическом и даже антропологическом контексте, в чем никакая «моральная геометрия» не поможет. Суть проблемы такова: в нашем мире всякий униженный слишком часто выставляет себя жертвой, а жертва в нашем мире священна. Отсюда главное препятствие – сакрализация жертв.
Универсализация заботы о жертвах ярчайшим образом свидетельствует о наступлении единой цивилизации в масштабах всей планеты. Повсюду преследуют, убивают, истребляют и калечат во имя каких-то реальных или мнимых жертв. Пользуясь такой «правильной» логикой, исламские камикадзе нанесли удар по Америке во имя жертв Хиросимы. А на Ближнем Востоке израильтяне и палестинцы – парадокс! – «воюют, чтобы стать жертвой»[202]. Таково чудовищное извращение заботы о жертвах, когда-то бывшей знаком христианства и – по мнению Ницше, самого антихристианского философа, – отличительным признаком породившей его рабской морали. На это можно ответить вслед за Илличем или Жираром (о них выше), что перед нами извращенное христианство.
Влияние этого извращенного христианства становится очевидным, если принять в рассмотрение такой примечательный факт: слово «жертва» теперь означает исключительно самопожертвование. Не прошло и недели после 11 сентября, как воспрял из пепла врожденный антиамериканизм одного из слоев французской интеллигенции, отказавшейся осуждать преступников, потому что те, дескать, пожертвовали своей жизнью. В голове не укладывалось, что «жертвами» можно было отныне называть не погибших в башнях несчастных, а самих террористов, получивших даже двойной статус жертвы – сначала мировой несправедливости, а затем принуждения к мученичеству.
Между тем нельзя исключать, что именно чудовищные теракты 11 сентября 2001 года оказались финальным аккордом идеологии жертвенности. Эта оптимистическая гипотеза была выдвинута Эриком Гансом, профессором антропологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, в октябре 2001 года: «Так же, как холокост открыл эру постмодерна, сделав жертвенный ресентимент главным критерием любых политических перемен, 11 сентября резко положило этому конец, явив весь ужас последствий такого ресентимента»[203]. Ганс добавляет: «Означает ли конец жертвенной идеологии, что больше нет необходимости искать справедливость? Разумеется, нет. Но он означает, что отныне это нельзя делать, просто заняв сторону жертвы».
В 2002 году между американской газетой «Вашингтон Пост» и британским журналом «Экономист» вспыхнул ожесточенный спор, содержание которого легче всего объяснить в свете пророчества Ганса. К своему немалому удивлению, Америка – парадигматическая жертва с 11 сентября 2001 года – увидела в европейских делах в первой половине 2002 года знаменательное стечение трех факторов: во-первых, новый подъем антиамериканских настроений, во-вторых, политические успехи крайне правых и, в-третьих, открыто антиизраильская позиция в ближневосточном конфликте. В поиске единой причины для всех трех наблюдений Америка не нашла лучшего решения, чем приписать их появление подъему антисемитизма.
Вот что писал в мае 2002 года обозреватель «Вашингтон Пост» Чарльз Краутхаммер: «Сегодня в связи с критикой Израиля мы наблюдаем в Европе возврат подавленного желания, пробуждение векового антисемитизма, под мощным влиянием которого формировалась европейская история. Удивляться надо не нынешнему антисемитизму, а тому, что он оставался относительно незаметным последние полстолетия. Именно в этом историческая аномалия. Джинн сидел в бутылке все пятьдесят лет, пока его загонял туда стыд за холокост. Но время искупления подходит к концу. Злой дух вновь вырывается на свободу. Теперь он более изобретателен и больше не воплощается во всеобщей ненависти к евреям. Их терпят и даже принимают, но ровно постольку, поскольку они знают свое место. Пока евреи беспомощны, пассивны и видом своим развлекают взор, они хороши. Но как только они становятся уверенными в себе, в своих силах и отвергают статус жертвы, от их принятия не остается и следа. Ничто не символизирует последнюю ситуацию лучше, чем существование еврейского государства».
Допуская, что внешне все именно так и выглядит, британский журнал счел нужным парировать непривычно резко: мол, вашингтонское прочтение событий глубоко ошибочно, а прощению за такую клевету не бывать. Нет, антисемитизм в Европе не обострился. Просто европейцы – особенно после 11 сентября – и в самом деле не боятся критиковать правительство Израиля. Антисемитизм не расцветает, а, наоборот, слабеет. Почему? Да потому что 11 сентября десакрализовало статус жертвы[204].
Подход к вопросу о неравенстве через построение теории справедливости, которая наибольшим весом при принятии решений наделяет наиболее обездоленных, в точности противоположен направлению, в котором необходимо двигаться. Этот подход, очевидно, сводится к участию в сакрализации жертвы. А что следовало бы предпринять на практике?
В газетной колонке от 18 февраля 2003 года Ролан Юро нашел очень точные слова, объясняющие суть проблемы:
Эрик Ганс, размышляя, в частности, о конфликте на Ближнем Востоке, формулирует очень серьезные предложения. Когда сильный (или тот, кого считают сильным) унижает другого, он таким образом подталкивает его к принятию удобного статуса жертвы. Это делает невозможными любые переговоры, ведь для переговоров неравных по силе сторон нужно, чтобы они считали себя равными с точки зрения права и морали. Но в рамках «жертвенной» справедливости униженный – словно бог мести, возвышающийся над собственными погрязшими во грехе созданиями, – морально превосходит унижающего. В качестве компенсации «гонитель» должен возместить «жертве» ущерб от ресентимента, однако цена избавления от долга бесконечно высока. Выход из этой ловушки один: между сторонами должен установиться диалог, поскольку сам факт участия в диалоге способен хотя бы частично восстановить моральное равенство. Инициативу, со всей очевидностью, должен взять на себя тот, чье положение лучше или кажется лучшим со стороны.
Это решение – не утопия, как показывает трансформация классовых конфликтов в обществе и отношений между капиталом и трудом в XX веке. От классовой борьбы мы постепенно пришли к социальному диалогу, а жертвенная риторика в целом уступила место переговорам о зарплате. Ныне руководители предприятий и профсоюзы видят себя партнерами, у которых есть как схожие, так и расходящиеся интересы.
Конечно, подобная трансформация произошла не везде и не в равной степени. Жертвенная модель в трудовых отношениях, безусловно, еще частично представлена во Франции – в любом случае шире, чем в США. Интересно рассмотреть пример Бразилии – общества, в котором неравенство ощутимее, чем где бы то ни было, находящегося в процессе перехода от холистической иерархической модели к современной, индивидуалистической и эгалитарной. Левые, сегодня пребывающие у власти[206], трактуют громадное социальное расслоение – позор страны, – как экономическое неравенство, то есть результат эксплуатации труда капиталом, а не как признак иерархических отношений. Они пытаются одновременно и вести политику социальной справедливости, и демистифицировать сложившийся в местном антропологическом дискурсе образ Бразилии как государства расовой демократии и смешения всех цветов кожи посреди не знавших расизма тропиков.
Чтобы вернее отмежеваться от сегрегационного североамериканского девиза «разделены, но равны», обязанного своей зловещей славой законам Джима Кроу[207], португальская Америка, освободив рабов, с гордостью заявила: отныне мы «разные, но все едины». Левые прогрессисты выступают против подобного холизма, видя в нем идеологическую личину социальной маргинализации. Они верно отмечают, что социальное неравенство идеально коррелирует с цветом кожи, однако делают отсюда вывод, что бразильское общество – глубоко расистское. Таким образом, левые одновременно играют на двух досках, которые совместить едва ли возможно: с одной стороны, марксистский дискурс о капиталистической эксплуатации, с другой – жертвенный дискурс о расовом преследовании. Риторическая выгода очевидна: сегодняшние неимущие и отверженные – это жертвы давних, неискупимых преступлений, некогда совершенных рабовладельческим обществом. Вовсе не очевидно, что всё это способно ускорить наступление расовой демократии.
Принципиальное философское заблуждение авторов теорий справедливости – в первую очередь я, разумеется, имею в виду Ролза – в убежденности, будто существует решение проблемы справедливости и что оно разом снимет вопрос о разрушительных страстях. Заблуждение – более того, грубая ошибка – полагать, что общество справедливое и осознающее себя таковым пресекает ресентимент на корню. Нельзя не видеть, что именно в обществе, которое прилюдно заявляет о своей справедливости, униженные его члены неизбежно чувствуют ресентимент. Святой Георгий моральной геометрии похваляется победой над драконом зависти: роковая самоуверенность, как сказал бы Хайек. Роковая, поскольку отдаляет от того, что можно и нужно сделать. Если осознать, что ресентимент нельзя уничтожить, то остается единственный правильный вопрос: как минимизировать или оттянуть его последствия, пройти через них без ущерба, а то и с выгодой? Отныне эту задачу нужно ставить и искать для нее решение в масштабе всего мира – и тут последователям Ролза ровным счетом нечего сказать.
Влияние экономики на современные общества неотделимо от отхода от священного, эти общества создавшего[208]. Отход этот, в свою очередь, сопровождается разгулом конкуренции между людьми и невиданным в истории буйством разрушительных страстей. Грандиозный парадокс, который я попытался осветить в этой главе: теоретическая экономика и вдохновляемая ею политическая мысль отрицают, что в этом кроется какая-либо угроза для стабильности обществ и благополучия граждан. В качестве обоснования экономисты некогда использовали оксюморон «чистая и совершенная конкуренция». Это выражение подразумевало, что для формирования эффективного, мирного общества людям, в сущности, не требуется встречаться между собой, обмениваться чем-либо, кроме товаров, и тем более любить друг друга. Подобная утопия – в чистом виде кошмар, и это, быть может, цена, которую платит общество, оставшееся без защиты священного. Экономика – как реальность и как идея – подспудно занимает место священного. Она его высший знак.
Глава 6
Ядерная угроза – наше новое священное. От бен Ладена до Хиросимы
Десакрализация идет не поступательно. Мир не движется, словно по необходимости, к полному и окончательному уничтожению религии. На долгом пути отступления от изначального священного регулярно и в различных формах происходит вторичная ресакрализация. При каждом своем появлении она подчеркивает главную черту: священное содержит/сдерживает насилие, то есть ставит заслон насилию насильственными же средствами. Во времена, казалось бы, миновавшей «холодной войны» атомную бомбу даже называли нашим новым священным. Мало кто среди делавших подобные заявления имел в виду нечто большее, нежели расплывчатую метафору. Я же намерен доказать, что для стратегического мышления ядерный апокалипсис является в точном и определенном смысле тем же, чем, согласно теории Рене Жирара, жертвенный кризис является для науки о человеке: отсутствующим, однако сияющим центром, из которого все проистекает, или же – другая метафора – черной дырой, которая не видна, однако о ее существовании можно догадаться по мощнейшему притяжению всех соседних объектов.
Бен Ладен и Хиросима
Одного из выдающихся теоретиков общественных наук нашего времени зовут Усама бен Ладен. Необходимо изучить его последние публикации.
Все знают, что место, где стояли башни-близнецы Всемирного торгового центра, называется теперь Ground Zero, то есть «нулевой уровень». Это обозначение появилось уже вечером 11 сентября 2001 года и позднее было подхвачено газетными и телевизионными журналистами, обычными жителями Нью-Йорка и Америки в целом, после чего быстро стало известным всему миру. Но всем ли известно о его происхождении? Ground Zero мгновенно заставляет любого образованного американца вспомнить другую точку на карте – место под названием Тринити на полигоне Аламогордо в штате Нью-Мексико, где 16 июля 1945 года была взорвана первая в истории человечества атомная бомба. Название выбрал сам Роберт Оппенгеймер (представьте возбуждение, царившее по окончании работы над бомбами, которые вот-вот превратят в пыль Хиросиму и Нагасаки!). Таким образом, американцам сразу была ясна параллель между чудовищными терактами 11 сентября и ядерными ударами, произведя которые, они поставили на колени императорскую Японию. Именно этого и хотел Усама бен Ладен.
В мае 1998 года бен Ладен дал интервью корреспонденту канала ABC. Речь шла о фетве, призвавшей всех мусульман земли уничтожать американцев всегда и всюду, при любой возможности. Журналист спросил, распространяется ли она только на военные цели или на всех американцев. Бен Ладен ответил: «Начали это американцы. Ответное наказание должно строго соблюдать принцип обоюдности, особенно когда дело касается женщин и детей. Кто сбросил атомные бомбы, кто использовал оружие массового поражения в Нагасаки и Хиросиме? Американцы. Учитывали ли бомбы разницу между солдатами и женщинами и детьми?»
[197] В Париже есть известный экономист, размышлявший над этим вопросом и способный назвать день и час, когда – эврика! – истина явилась ему во всей своей наготе.
[198] Rousseau, juge de Jean-Jacques, premier dialogue. Курсив автора.
[199] «Когда ‹…› люди начинают обращать взгляд на себе подобных, ‹…› их интересы пересекаются ‹…›, любовь к себе, подвергаясь брожению, становится самолюбием» (из письма Кристофу де Бомону).
[200] Jean-Pierre Dupuy, Avions-nous oublié le mal? Penser la politique après le 11 septembre, op. cit. См. также главу 1 настоящей книги.
[201] Hannah Arendt, Condition de l’ homme moderne, op. cit., p. 63.
[202] Fighting to be the victim – название статьи Джефри Бартолета, корреспондента журнала Newsweek в Иерусалиме, опубликованной 4 апреля 1994 года.
[203] Eric Gans, Window of opportunity // Chronicles of Love and Resentment, 20 October 2001, http://www.anthropoetics.ucla.edu/views/vw248.htm. Как «жертвенный ресентимент» (ressentiment victimaire) автор переводит английское victimary resentment. Следует отметить, что «жертвенный ресентимент» не всегда то же самое, что ресентимент жертв (victims’ resentment): речь идет о ресентименте тех, кто пользуется реальными или мнимыми жертвами, создаваемыми другими, чтобы лучше их преследовать.
[204] Europe and the Jews. Is anti-Semitism surging back? // The Economist, 4 May 2002.
[206] Когда готовился перевод этой книги, власть в Бразилии уже перешла к правым. – Прим. ред.
[207] Пресловутые «законы Джима Кроу», названные по имени сценического персонажа – чернокожего раба, устанавливали с 1876 по 1965 год в южных штатах США принципы расового разделения в общественных местах, школах, транспорте, ресторанах, уборных и т. п.
[208] Я попытался показать это в ряде работ последних тридцати лет, в частности: Paul Dumouchel et Jean-Pierre Dupuy, L’ Enfer des choses. René Girard et la logique de l’ économie, op. cit. (1979); Jean-Pierre Dupuy, Le Sacrifice et l’ envie. Le libéralisme aux prises avec la justice sociale, op. cit. (1992).