Скотти далеко не сразу соглашается следить за Мэделин Элстер, однако ее удивительная красота побеждает сомнения детектива. Держась от Мэделин немного вдалеке, он следует за ней по Сан-Франциско необычным маршрутом: цветочный магазин, кладбище миссии Долорес, музей во Дворце почетного легиона – и наконец оказывается у опоры моста Золотые Ворота. Мэделин бросается в холодные воды залива, Скотти ее вытаскивает – так происходит их знакомство. Он неизбежно в нее влюбляется, и любовь кажется взаимной. Теперь он уже не следит за Мэделин, а вместе с ней перемещается по Сан-Франциско и окрестностям.
Тяга Мэделин к самоубийству представляется Скотти все более очевидной. Он осознает, что ее преследует призрак ее прабабки Карлотты Вальдес, покончившей с собой, когда богатый возлюбленный отнял у нее ребенка – бабушку Мэделин. Не сумев преодолеть головокружение, Скотти не успевает помешать Мэделин подняться на колокольню францисканской миссии Сан Хуан Батиста и броситься оттуда вниз. Он только видит, как падает ее тело и ударяется о красную черепицу крыши.
После этого Скотти оказывается на грани нервного срыва. Присяжные оправдывают его и подтверждают, что Мэделин покончила с собой. Однако коронер жестоко издевается над его моральным состоянием, беспощадно намекая, что подсудимый уже второй раз неспособен предупредить роковое падение. Скотти преследуют кошмарные видения. В результате его помещают в клинику, но и там музыка Моцарта не помогает ему преодолеть шок.
Позже мы видим, как Скотти блуждает по улицам Сан-Франциско. Мэделин мерещится ему повсюду, где он с ней бывал. Однажды он замечает похожую на нее женщину и идет за ней до ее номера в отеле «Эмпайр». Ему удается выяснить, что ее зовут Джуди Бартон, она из Канзаса и служит в одном из городских универмагов. Он уговаривает ее с ним поужинать.
Потрясающий ход, придуманный режиссером, позволяет нам проникнуть в мысли Джуди. Она и была Мэделин, сообщницей Элстера в убийстве его жены, настоящей Мэделин Элстер. Это Джуди поднялась на колокольню, где ее ждал Элстер с трупом жены, который он сбросил вниз.
В последней части фильма Скотти, все еще одержимый Мэделин, постепенно превращает в нее Джуди: та же одежда, прическа, позы – все учтено до малейших деталей. Джуди сначала в ужасе, но в итоге позволяет ему довести преображение до конца, поняв, что Скотти, которого она любит, сможет полюбить ее только такой ценой.
Когда любовь наконец становится взаимной, Джуди совершает роковую ошибку. Она надевает колье, якобы принадлежавшее ее прабабке Карлотте Вальдес и ею сохраненное. И тогда Скотти осознает, в какую ловушку попал. Он отвозит Джуди в миссию Сан Хуан Батиста, где, справившись с головокружением, силой тащит ее на вершину колокольни и добивается правды. Вдруг возникает фигура в черном. Джуди, вскрикнув от ужаса, делает шаг назад – и падает в пустоту. Поднявшаяся на колокольню монахиня бьет в колокол.
Автореференция
Хорхе Луис Борхес, виртуозно владевший парадоксами автореференции, писал: «Почему нас смущает, что карта включена в карту и тысяча и одна ночь – в книгу о „Тысяче и одной ночи“? Почему нас смущает, что Дон Кихот становится читателем „Дон Кихота“, а Гамлет – зрителем „Гамлета“? Кажется, я отыскал причину: подобные сдвиги внушают нам, что если вымышленные персонажи могут быть читателями или зрителями, то мы – по отношению к ним читатели или зрители – тоже, возможно, вымышлены. В 1833 году Карлейль заметил, что всемирная история – это бесконечная божественная книга, которую все люди пишут, и читают, и стараются понять, и в которой также пишут их самих»[228].
Оглядываясь на свое прошлое, я думаю, что не только был благодарным зрителем «Вертиго», но и что вся моя жизнь с того момента, как я впервые увидел этот фильм, словно в него вписана. Знаю, что так же думают многие люди, для кого шедевр Хичкока – не просто фильм, а важная часть их жизни. Продолжать эту тему не буду, чтобы избежать неуместных здесь откровений. Скажу одно: об этом произведении я говорю впервые, более того, я впервые пытаюсь его проанализировать – странное упущение, которое можно, вероятно, объяснить боязнью разрушить очарование. Не об этом ли писал Дени де Ружмон в книге «Любовь и Западный мир»: «„Роман о Тристане и Изольде“ для нас „священный“ ровно в той мере, в какой можно счесть „святотатством“ попытку его анализировать»[229]? Точно такое же чувство я испытываю, делясь здесь своими мыслями – словно нарушаю табу, переступаю черту.
Написание этой главы требует аналитической работы. Благодаря ей я теперь осознаю, оглядываясь на свое прошлое, что страстью к логике, философии и метафизике обязан эмоциональному потрясению, испытанному, когда я впервые соприкоснулся с этим фильмом, только что вышедшим во французский прокат. Мне было семнадцать лет. Какие бы абстрактные я после этого ни писал тексты, какие бы заумные ни вел исследования, они сотканы, как я теперь понимаю, из неизбежно повторяемой канвы «Вертиго». Автореференция, автотранцендентность, зацикленность времени, странная фигура самоовнешнения, через которую находящееся внутри системы проецируется вовне, катастрофа, раскрывающая смысл предшествующих ей событий, – обо всех этих темах, как и о многих других, меня не отпускающих, я пишу в этой книге, начиная с самого предисловия. Их все, безусловно, вселило в меня «Вертиго». Так что эта глава будет не столько интерпретацией фильма, сколько моих собственных работ в свете фильма. Ее основной сюжет – метафизика времени катастроф, одна из моих давних тем, а в последних книгах, в том числе в этой – центральная.
О способе существования Мэделин
Как и все, я буду звать создание, в которое влюбляется Скотти, именем Мэделин. Единственная Мэделин в придуманной Хичкоком истории «Вертиго» – это Мэделин Элстер, жена Гэвина Элстера, о которой Скотти перед самой развязкой говорит «настоящая жена», the real wife. Та, кого мы зовем Мэделин, а должны были бы: лже-Мэделин, псевдо-Мэделин, «Мэделин» в кавычках, – персонаж вымышленный. Подчеркну: вымышленный персонаж внутри вымышленной истории под названием «Вертиго».
Американский логик и метафизик Дэвид К. Льюис в статье, ставшей для аналитических философов чем-то вроде Библии, попытался сконструировать понятие truth in fiction – правды в вымысле[231]. Льюис предполагает наличие скрытой договоренности между рассказчиком и читателем (или зрителем). Рассказчик делает вид, будто правдиво излагает известные ему факты, а читатель (зритель) притворяется, что верит ему на слово. Однако Льюис признает, что его теория охватывает не все возможные случаи. Бывает, рассказчик притворяется, что лжет, – ложь, естественно, следует понимать по отношению к условной правде внутри вымысла. Внутрь вымысла оказывается в таком случае включен еще один вымысел. Подобная итерация внутри самого себя – не проблема, но логично задать следующий вопрос: «Почему вложенный вымысел не разрушается сам по себе? Каким образом мы отличаем притворство от притворного притворства?» На этот вопрос величайшему метафизику XX века, по его собственному признанию, ответить нечего.
Мэделин – вымышленный персонаж, вымысел в вымысле. Ее смерть раскрывает способ ее существования. Смерть не просто его обрывает, но производит невероятный эффект – словно Мэделин не было вовсе, – при том, что до смерти, как и в отношении всякого реального существа или любого вымышленного, можно было действительно утверждать, что Мэделин существовала.
«Любая жизнь со смертью превращается в судьбу»: это, быть может, и верно в обычной ситуации, но в случае Мэделин смерть делает из прошлого (и из прошлой любви) не то, что было и чего больше нет, а нечто такое, чего никогда не существовало.
В тот момент, когда на лужайке миссии Сан Хуан Батиста Мэделин бросается к человеку, ее создавшему, то есть к Гэвину Элстеру, который в буквальном смысле ее переделал (made over), она об этом знает. В этот самый пронзительный момент фильма всё, на мой взгляд, и решается. Чтобы в этом убедиться, необходимо допустить, что главный персонаж фильма – Мэделин, лже-Мэделин, а не Скотти. Феминистки, обвиняющие Хичкока в том, что он снимает мужское кино, глубоко ошибаются. Мэделин знает, что ее скорая смерть введет в небытие более абсолютное, чем небытие смерти. Ее последние слова – последние, которые она вообще произнесет, – нужно воспринимать как наивную и отчаянную попытку отвести от себя беспредельный страх перед шагом в бездну:
«Из царства мертвых»: уже само название романа Буало и Нарсежака, вдохновившего сценаристов «Вертиго», показывает, какая пропасть отделяет детективную интрижку, придуманную двумя соавторами, от метафизического Вертиго, срежиссированного Хичкоком. Нет, Мэделин не сможет вернуться из мира мертвых – в облике Джуди, например, – ведь чтобы вернуться, нужно было и в первый раз существовать. Многие критики повторяли вслед за самим Хичкоком полную ерунду: Скотти, обнаружив ловушку, которую ему подстроили, якобы любит мертвую. Некрофилия до смешного безобидна по сравнению с тем, что тут стоит на кону. В словах, которые произносит Мэделин, – первых и последних исходящих от чистого сердца, первых и последних не по сценарию Элстера – проблема в том, к кому отсылает личное местоимение первого лица – «я», I в английском. Это «я» не может относиться к Джуди, которую Скотти не знает. Оно может относиться только к Мэделин, но произносящая эти слова осознает, что она не Мэделин, так же, как актриса, играющая Федру, осознает, что она не Федра, как бы страстно ни звучал со сцены душераздирающей крик любви:
После смерти возможно утешение, пока умерший продолжает жить в сознании тех, кто о нем помнит. Об умершей любви несмотря на горечь, гнев и ресентимент можно хотя бы сказать, что она была. Но смерть Мэделин делает ложными слова, произносимые Скотти, когда он приближается к Джуди на вершине колокольни: «I loved you so, Madeleine»[234]. Скотти любил создание по имени Мэделин – это было правдой. Теперь, когда она «мертва», неверно, что Скотти когда-то любил Мэделин. Джуди и Скотти целуются, далее в сценарии следует: «Scottie’s eyes are tight with pain and the emotion of hating her and hating himself for loving her[235]».
К кому относится это личное местоимение женского рода «ее», her в английском? Хочется сказать – к Джуди, к ее чувственному телу, пухлым губам, роскошным бедрам. Но на мольбу Джуди: «Love me… keep me safe»[236] – Скотти бормочет, обращаясь к самому себе: «Too late… too late… there’s no bringing her back»[237], – где her на этот раз однозначно относится к Мэделин – привидению, призраку.
There is no bringing her back – смысл этой фразы вовсе не в том, что нельзя вернуться из царства мертвых, как в «Дьяволицах» все того же тандема Буало – Нарсежак. Нельзя вернуться из онтологического небытия.
Утверждение, что Мэделин действительно это знала, было истинным. Теперь пришел черед Джуди узнать то же самое. Только что она умоляла Скотти защитить ее от опасности и смерти – но когда возникает фигура в черном, она не может не покинуть его объятия. И Скотти в четвертый раз бессилен помешать падению: полицейский, настоящая Мэделин, лже-Мэделин, а теперь Джуди. Однако сама Джуди предается отчаянию в первый и последний раз.
Катастрофа и время
Чтобы описать способ существования Мэделин, требуется особая метафизика. Модальности в ней (возможное, необходимое, случайное; темпоральность; предикат существования) подчиняются необычным правилам, на которые, к примеру, совершенно не распространяется аксиоматика Дэвида К. Льюиса – «Лейбница XX века». Здесь возможна такая конфигурация: объект обладает свойством P до времени t. После времени t объект не только утрачивает свойство P, но и то, что он когда-то обладал этим свойством, перестает быть верным. Таким образом, истинность высказывания «объект O обладает свойством P в момент t» зависит от момента, когда она оценивается. К формулировке теории модальностей, допускающей такой тип ограничений, я пришел сразу по нескольким философским путям. Немало почерпнул у Хайдеггера, Бергсона и его ученика Сартра, но также из философии квантовой механики.
Бергсон высказывает схожие идеи, размышляя о художественном творчестве в работе «Возможное и действительное» 1930 года. Он пишет: «Думаю, в конце концов сочтут очевидным, что художник, создавая свое произведение, творит возможное одновременно с действительным». И поясняет: «По мере того, как создается действительность, непредвидимая и новая, ее образ отражается позади нее в безграничном прошлом; так обнаруживается, что она испокон веку была возможна; но именно в этот момент она и делается таковой – потому я и сказал, что ее возможность, которая не предшествует действительности, будет ей предшествовать, как только действительность появится»[238].
Что касается меня, то к похожим суждениям я пришел, размышляя о разрушении. Вслед за тремя «детьми Хайдеггера» – Ханной Арендт, Хансом Йонасом и особенно Гюнтером Андерсом – я специально заинтересовался вопросом о самоуничтожении рода человеческого. В каком-то смысле смерть Мэделин – метонимия гибели человечества. Но теперь я знаю, что на самом деле для меня все было наоборот: гибель человечества – метонимия смерти Мэделин, и именно так я пришел к изучению столь необычного предмета.
Не стану резюмировать то, чему свидетельством вся эта книга. Лучше в качестве иллюстрации приведу здесь красивейшую притчу. Ее сочинил Гюнтер Андерс, и с нее начинается моя книга «Малая метафизика цунами»[239].
Ной устал играть роль пророка грядущих бедствий, непрерывно предсказывая все никак не наступавшую катастрофу, к которой уже никто не относился всерьез. И вот однажды…
Метафизика времени в основании этой притчи – та же, что задает парадокс Ионы в предыдущей главе. Как мы видели в связи с проблемой ядерного апокалипсиса, парадокс Ионы, или парадокс пророчества грядущих бедствий, выражается в следующем: катастрофической перспективе можно придать убедительности, только умножив онтологическую силу, с которой катастрофа вписана в будущее. Обещанные страдания и смерти наступят с неизбежностью, словно неумолимая судьба. Настоящее держит это в памяти, а разум может перенестись в эпоху после катастрофы, рассматривая будущее как прошедшее. Существует точка зрения, согласно которой можно утверждать, что катастрофа уже свершилась: «Послезавтра потоп станет делом прошлого». В английском языке такое время называют «будущим совершенным» (future perfect). Что же такого «совершенного» в нем заложено, что отсутствует в простом будущем времени? Простое будущее отражает негативное свойство фундаментальной неопределенности, то есть недостаток качества, которым сполна наделено прошедшее, – фиксированности всех фактов. Зато совершенное будущее способно совершить чудо – придать будущему, грядущему, незыблемость того, что уже определено. Ведь с точки зрения послезавтра завтрашний день принадлежит прошлому.
Парадокс в том, что если мы сумеем слишком хорошо зафиксировать будущее, то потеряем из виду конечную цель метафизической операции – побудить к осознанию грядущей катастрофы и к действиям, которые приведут к тому, что она не случится: «Позволь, я помогу тебе строить ковчег, и пусть окажется, что все это неправда».
[228] Jorge Luis Borges, Magies partielles du Quichotte // Enquêtes 1937–1952, Paris: Gallimard, 1957 (Buenos Aires, 1952) // Борхес Х. Л. Скрытая магия в «Дон Кихоте». Из книги «Новые расследования» («Otras inquisiciones»), 1952, Цит. по: Борхес Х. Л. Новые расследования. СПб.: Амфора, 2000. С. 366–369. Перевод Е. Лысенко.
[229] Denis de Rougemont, L’ Amour et l’ Occident, Paris: Plon, 1938. Курсив автора.
[231] David K. Lewis, Truth in Fiction // Philosophical Papers, vol. I, New York: Oxford University Press, 1983.
[234] «Я так любил тебя, Мэделин» (англ.).
[235] «Глаза Скотти страшно болели от того, что были наполнены чувством ненависти к ней и ненависти к себе за то, что он ее любит» (англ.).
[236] «Люби меня, защити меня» (англ.).
[237] «Поздно, слишком поздно. Ее вернуть невозможно» (англ.).
[238] Henri Bergson, Œuvres, Édition du centenaire, Paris: PUF, 1991, p. 1340. Курсив автора. Цит. по: Бергсон А. Избранное: Сознание и жизнь. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. Перевод И. И. Блауберг. С. 159–160.
[239] Jean-Pierre Dupuy, Petite métaphysique des tsunamis, Paris: Seuil, 2005. В русском переводе см. Дюпюи Ж.-П. Малая метафизика цунами. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2019.