Уму непостижимый смысл голосования
Если легитимация демократических институтов ничем не обязана конституирующей внешней силе, то где еще можно найти для них смысл существования, как не в недрах человеческого разума? В высшей степени показательно, что любые попытки рационально объяснить самую что ни на есть демократическую процедуру – голосование путем подсчета голосов – приводят к парадоксам. Когда Руссо пишет: «За исключением [этого] первоначального Договора, мнение большинства всегда обязательно для всех остальных: это – следствие самого Договора»[156] и уточняет: «Для того чтобы воля была общею, не всегда необходимо, чтобы она была единодушна; но необходимо, чтобы были подсчитаны все голоса; любое изъятие нарушает общий характер воли»[157], формулируя, по выражению Йозефа Шумпетера, «классическую доктрину демократии»[158], мы воспринимаем его слова как очевидные и не нуждающиеся в пояснении. Однако если рациональным умом попытаться извлечь из них смысл, то – ах, какая досада! – ничего не выходит. Без философского анализа этой неудачи теперь не обойтись; я ограничусь описанием трех наиболее значимых парадоксов.
1. Понятие всеобщей воли у Руссо – одна из неразрешенных загадок политической философии. Проще сказать, чем она не является, нежели дать ей определение. Мы знаем, что она принципиально отличается от проявлений воли частной и никоим образом не представляет «сумму» таких проявлений, которую Руссо называет «волей всех»[159]. Можно даже утверждать, что всеобщая воля выступает против всех проявлений частной воли[160]. Для нас же, наоборот, суть демократии в том, чтобы общий интерес понимать как синтез, а то и просто как сумму частных интересов. Когда в 1951 году экономист Кеннет Эрроу, будущий нобелевский лауреат, доказал невозможность подобного синтеза при соблюдении некоторых разумных условий, его теорема нанесла тяжелый удар как по теории демократии, так и по самой демократии. Доказательство теоремы Эрроу – тонкая вариация на тему парадокса Кондорсе. Парадокс этот проливает свет на возможное отсутствие транзитивности у коллективных предпочтений, возникающих путем агрегации предпочтений индивидуальных с учетом определенных условий[161]. В некоторых случаях по воле всех кандидат или опция A удостаивается места перед B, B – перед C, однако C – перед A. Нетранзитивность системы приоритетов – признак ее противоречивости, поскольку в зависимости от того, кто первым вступит в соревнование – A и B, или B и C, или же C и A, – победитель будет разным[162]. Окончательный результат зависит от совершенно случайного момента вступления в процедуру – случайное нередуциерумо!
Поэтому невозможно свести безо всякого произвола всеобщую волю к совокупности проявлений частной воли, рассчитанной согласно какому-либо правилу или процедуре. К таким процедурам, в частности, относится голосование по принципу большинства. Стоит ли из‐за этого огорчаться? Ведь если вдуматься, то эта невозможность, пожалуй, спасает демократию. В самом деле, предположим, что удалось доказать существование рациональной и универсальной процедуры, в любых обстоятельствах и вне зависимости от сути выбора позволяющей определить волю народа и при этом учесть волю каждого его представителя в отдельности. Центральный компьютер, в который загружаются все частные волеизъявления, будет способен выдать оптимальный коллективный выбор, соответствующий воле всех. Вычисление окончательно заменит ритуал голосования, практический разум растворится в теоретическом. Не окажется ли потеря невосполнимой?
Среди условий, налагаемых Эрроу на правила агрегации с тем, чтобы их можно было назвать «рациональными», есть так называемое «недиктаторское»: порядок агрегации предпочтений не должен сводиться к тому, что в качестве коллективного систематически выбирается одно и то же индивидуальное. Это условие встречается уже у Руссо[163]. Из всех условий или «аксиом» у Эрроу оно наименее формальное и самое существенное. Потому некоторые считают его наиболее уязвимым: если придется пожертвовать каким-либо условием, то именно этим. В таком случае коллективный выбор сведется к подтверждению решений – какими бы они ни были, – принятых одним из членов коллектива: государем, правителем, «диктатором». Не самый демократичный, не преминем заметить, выход. Но продолжим рассуждение с помощью Шумпетера. Он спрашивает, что такое демократия на практике, и отвечает: просто-напросто общество, выбирающее себе правителей и способное их менять.
Никто всерьез не верит, что воля правителей соответствует всеобщей воле. Это такая же частная воля, как и все остальные, только ее носитель, пока действует мандат, обладает властью. При римской диктатуре – Руссо приводит ее в пример как легитимное решение, если отчизна в опасности, – «суверенная власть» заморожена, но не упразднена: «Прекращение действия законодательной власти отнюдь ее не уничтожает. Магистрат, который заставляет эту власть умолкнуть, не может заставить ее говорить; он господствует над нею, не будучи в состоянии быть ее представителем. Он может творить все, исключая законы»[164]. Точно так же можно утверждать, что именно всеобщее знание того факта, что воля правителей есть лишь их частная воля, поддерживает миф о всеобщей воле или об интересе всего общества. В этом смысле демократию можно считать постоянной диктатурой[165]. При таком подходе очевидная неспособность разума рационально объяснить феномен голосования – чуть ли не урок мудрости.
2. Процедура голосования опирается на подсчет голосов и тем самым вводит в политическую науку количественный аспект – так же, как цены и котировки вводят его в науку экономическую. Политологам становятся доступны метрики, анализ корреляций и причин, а значит, вывод прогнозов, закономерностей и даже законов. Чем бы сегодня были выборы без предшествующих им опросов, порой сообщающих результат с такой точностью, что избиратели не без возмущения спрашивают себя, зачем им вообще идти голосовать? Некоторые уже грезят цифровой демократией в реальном времени, когда постоянные опросы общественного мнения смогут в любой момент определить всеобщую волю. Здесь необходимо задаться вопросом о том, чем опрос отличается от выборов.
В 1950‐х годах Герберт Саймон, один из отцов искусственного интеллекта и тоже будущий лауреат Нобелевской премии по экономике, утверждал, что в плане точности прогнозов между науками о человеке и науками о природе нет принципиальной разницы. Тем самым он оспаривал не то, что наблюдение или прогнозирование в первом случае могут оказаться сложнее, а то, что они непоправимо возмущают наблюдаемую систему. Прогноз, преданный огласке, с необходимостью влияет на социальное явление, которое он предсказывает. Опросы, представляющие общественному мнению картину общественного мнения, это же общественное мнение меняют. При следующем опросе одни респонденты решат следовать за ходом истории или за толпой, перейдя на сторону победителя предыдущего опроса; другие, как отмечал уже Монтескьё, попытаются восстановить равновесие, голосуя за проигравшего. Именно во избежание подобного эффекта запрещено публиковать результаты опросов в день выборов.
Герберт Саймон, однако, попытался этот аргумент опровергнуть[166]. Он доказал, что у описываемого процесса всегда есть «фиксированная точка» – мнение, неизменное даже в том случае, если респонденты получат о нем информацию. Проблема в том, что Саймон доказал нечто большее: в общем случае таких точек несколько. Получается, что если институт, проводящий опрос, решил бы выступить в роли прорицателя, поместив свой прогноз в фиксированную точку, то он получил бы запредельные возможности для манипуляции путем выбора одной точки в ущерб другой. Кажется, что это единственно разумная стратегия. Но если задуматься, то возможностей для манипуляции ничуть не меньше и в случае, когда институт информирует общественное мнение о его исходном состоянии до акта подобного информирования. Предположим, что институту известна функция реакции общественного мнения на знание о его собственном состоянии. Сознательно ее не учитывая, институт под прикрытием объективности направляет мнение в заранее известную сторону. Акт публикации вынуждает изменить либо точности опроса, либо его нейтральности, что способно превратить вопрос о воле народа в неразрешимый. И это придает смысл парадоксальной максиме Руссо: «Когда в достаточной мере осведомленный народ выносит решение, то, если граждане не вступают между собою ни в какие сношения, из множества незначительных различий вытекает всегда общая воля и решение всякий раз оказывается правильным»[167]. Насколько же сегодня кажется противоречивой сама идея информации без коммуникации!
Рассуждения о научности опросов подталкивают к мысли, что голосование – процедура рациональная. Но неразрешимость задачи вследствие рекурсивной зацикленности опросов – сначала на самих себе, затем собственно на голосовании – показывает иллюзорный характер такой научности. Разум в этом случае производит одно только неразрешимое, однако практика голосования разрубает узел и разрешает неразрешимое.
3. Третий парадокс значительно тревожнее предыдущих – именно его обычно и называют «парадоксом голосования». В каком-то смысле он представляет собой вариацию парадокса кучи: несколько камней – еще не куча, и один камень, добавленный к не-куче, не превращает ее в кучу, однако куча есть не что иное, как скопление камней. В нашем же случае камни еще словно наделены свободой воли…
Предположим, в общенациональных выборах участвуют два кандидата или же проводится референдум по вопросу, на который граждане должны ответить «да» или «нет». Если не учитывать совсем невероятный случай (приблизительно с одним шансом на миллиард), когда голоса распределяются между двумя возможностями строго поровну, то необходимо заключить, что опускание в урну каждым избирателем своего бюллетеня никакого влияния на результат не окажет. На вопрос (говоря философским языком, контрфактуальный): «Изменился бы конечный результат, если бы я проголосовал иначе или не стал бы голосовать вообще?» – каждый должен ответить: нет! Такую логику трудно принять, даже если кажется очевидным, что в момент, когда избиратель голосует, к примеру, в Калифорнии, из‐за разницы во времени он понимает (гипотетически), что все уже решено, знает результат и ни на что повлиять не может. Этот удручающий вывод остается в силе, даже если в момент голосования данного избирателя другие еще не проголосовали или же проголосовали, но результат ему неизвестен. Несмотря на нулевой эффект, каждый голос чего-то стоит (времени или усилий), и эта стоимость хоть и не очень значительная, но все-таки больше нуля. Получается, что рациональному избирателю голосовать не следует вообще.
Ввиду вышесказанного американские психологи-когнитивисты задались вопросом, почему их соотечественники (относительно, надо признать, немногочисленные) все-таки приходят на участок для голосования. Им удалось выделить способы рассуждения, несколько презрительно названные ими «магическими». Среднестатистический гражданин якобы думает: «Если я решу проголосовать, то с некоторой вероятностью так же поступят и те, кто уж если голосует, то голосует так же, как я. Опуская бюллетень в урну или прокалывая карточку, я таким образом оказываю влияние на тысячи сограждан». Утренний избиратель якобы приписывает себе даже более сильное влияние, чем вечерний. Всё внутри данного софизма – если это софизм – следует в конечном счете определенной логике.
Французские политические обозреватели, если им приходится читать подобные работы, потешаются над ними и иначе как вздорными не считают. Но и сами не всегда избегают несусветных софизмов. Во время американских президентских выборов в ноябре – декабре 2000 года (я к ним еще вернусь) можно было прочесть тут и там, что окончательный результат будет зависеть (скандал! да они издеваются!) от выбора либо горстки неграмотных черных, либо нью-йоркских евреев, вольготно проживающих свою пенсию на побережье Флориды[168]. Если в чем-то и можно найти магическое суждение, то именно в представлении, что раскрытие какого-либо факта оказывает то же причинное действие, что и сам факт. Голоса из Флориды оказались влиятельными и даже решающими не оттого, что после вскрытия урн их сосчитали, а затем пересчитали в последнюю очередь. Те же политологи без колебаний интерпретируют результаты подобного голосования (отрыв обычно бывает минимальным), как изъявление хорошо обдуманного выбора коллективного субъекта – народа, электората. Итогом референдума по Маастрихтскому договору во Франции в пользу «да», но с крайне незначительным перевесом, оказалась такая трактовка: ««Проявив великую мудрость, французский народ ответил „да“ Европе, но также и послал предупреждение всем пытающимся слишком ускорить ход событий». Конечно, ни один субъект ничего подобного не решал, не задумывал и не осуществлял. Коллективный субъект, на которого здесь ссылаются, – чистая условность. С точки зрения примитивного рационалиста все эти рассуждения – проявление полнейшей иррациональности.
Парадокс голосования – весьма серьезная философская загадка[169]. Американские президентские выборы 2000 года, к которым я теперь обращусь, продемонстрировали это в полную величину.
Лотерея в Америке
События ноября – декабря 2000 года вызвали в Америке и за ее пределами крайне разноречивую реакцию. Некоторые французские обозреватели, например, соревновались в сарказме, а то и в зубоскальстве: американцы, дескать, проголосовали, да вот никак не могут определить, за кого же. Тогда как главная заинтересованная сторона, то есть американские граждане, в целом скорее испытывала гордость за свою систему. При сложившихся обстоятельствах проявились, по их мнению, похвальная гражданственность и обстоятельность, и впредь никто не будет сомневаться, что в американской демократии каждый голос ценен – и ценен одинаково. Так что между неспособностью определить победителя и гордостью имеется первостепенная связь.
Потешаясь над лжеучеными из племени политологов, публикующих результаты с иллюзорной, обманчивой точностью, математик Джон Аллен Паулос рассказывает следующую историю. В Музее естественной истории экскурсовод сообщает слушателям, что возраст величественного тираннозавра, возвышающегося посреди зала, – семьдесят миллионов шесть лет. «Как так? – спрашивает одна девочка. – Семьдесят миллионов и шесть лет, это точно?» «Точнее некуда, – отвечает сотрудник. – Когда я начал здесь работать, мне сказали, что ему 70 миллионов лет. А это было шесть лет назад». Кажется, Ал Гор в итоге проиграл, потому что в течение долгих недель после Election Day он так и не удосужился осмыслить эту историю. Гор до последнего верил, что количество голосов за него и за его соперника – определенные величины, которые можно вычислить со сколь угодно низкой погрешностью, были бы время и деньги[170].
Настоящий ученый всегда публикует результаты опытов, указывая погрешность. Поступить иначе означало бы нарушить научную этику. Наблюдение за реальностью всегда приблизительно. Безусловно верно утверждение, что чем больше вкладывается в опыт средств, тем меньше погрешность. Но она никогда не снижается до нуля. Подсчет результатов голосования – не исключение. Неординарность ситуации, сложившейся после американских выборов, в том, что неснижаемая погрешность оказалась выше критического порога, за которым победа переходила от одной стороны к другой. Получилось, будто решение зависит от ненаблюдаемой величины. Ситуация в полном смысле слова неразрешимая, но вовсе не из‐за рефлексивности публикуемых опросов. Когда причина настолько ничтожна, что ее даже нельзя установить, а следствие столь существенно, как избрание сильнейшего властителя планеты, это и есть, по определению, случай. Все происходит так, будто американские выборы превратились в гигантскую орлянку. Монетка долго вращается в воздухе, а затем падает, разрешая неразрешимое.
По ходу дела выяснилось, что в штате Нью-Мексико поначалу предполагали устроить настоящую жеребьевку по уже устоявшейся традиции. Может быть, раздавая карты, как в покере. Если бы так произошло, это означало бы, что штат усвоил предыдущий урок буквально. Подобные новости, разумеется, еще больше развеселили обозревателей-полузнаек, забывших – или вообще не представлявших – то, о чем я говорил вначале, а именно традиционную роль жребия в выборе властей предержащих. Следует отметить, что если бы обращение к случаю имело место в масштабе всей страны, то непрямое голосование, посредством которого американцы избирают своего президента, только увеличило бы эффект от него до максимального. Конституция требует, чтобы все выборщики от одного штата принадлежали к одной партии и избирались большинством голосов. Поэтому перетекания голосов от одного лагеря к другому внутри определенного штата может не хватить для того, чтобы изменить результат народного голосования в масштабе всей страны, но будет достаточно, чтобы штат перешел от одной партии к другой, а это, в свою очередь, способно изменить результат на общенациональном уровне. Таково глубинное отличие процедуры всеобщих выборов от голосования через коллегию выборщиков. Отличие это кажется скандальным, если потребовать, чтобы процедура была рациональной и выявляла всеобщую волю; но оно предстает в новом свете, если, напротив, видеть в коллегии выборщиков способ переложить решение на инстанцию, не сводимую к частным предпочтениям и заменяющую в некотором роде судьбу.
Лучше всех политический недуг нового времени описал Бенжамен Констан: «Человек, растворенный в толпе, почти никогда не замечает оказываемого им влияния. Его воля всегда тонет бесследно в общем потоке, ничто не дает ему знак его участия в общем деле»[171]. Однако на американских президентских выборах 2000 года удалось, похоже, добиться почти невозможного, приблизившись к точке, в которой каждый участник, наоборот, живо ощутил, что его голос учтен, как и положено при демократии. Но в этой же точке с логической необходимостью электоральная процедура представляется наблюдателю максимально произвольной, поскольку даже самое незначительное перетекание голосов способно оказать решающее влияние на исход голосования, а определяют его, как кажется, неустранимые погрешности, «шумы» в системе голосования. Урок американских выборов следующий: современная демократия тем ближе к своему идеалу, чем меньше она отличается от гигантской лотереи.
Увидеть связь между сказанным и парадоксом голосования можно вот как. В соответствии с условиями парадокса каждый избиратель в момент принятия решения о том, пойдет ли он голосовать, представляет себе крайне маловероятную ситуацию, при которой именно благодаря его голосу стрелка весов качнется от одного исхода к другому. В такой ситуации избиратель обладал бы властью одновременно и колоссальной, и – как мы только что убедились – незначительной, потому что с точки зрения общего результата все это не отличалось бы от игры в орлянку!
В ответ мне могут заметить, что хотя роль случая в американских выборах и отмечается множеством обозревателей, действует он у них совсем на другом уровне – не на глобальном, а на уровне отдельных избирателей. Мол, каждый избиратель случайным образом принимает решение, за кого голосовать. Те же обозреватели утверждают, что событие, которое я назвал крайне маловероятным, на самом деле должно непременно произойти по «закону больших чисел»[172]. Тут стоит пояснить один тонкий момент.
В общем и целом упомянутые аналитики рассуждают вот как. Почти идеальная ничья между Бушем и Гором, равное распределение мест в Сенате и почти равное в Палате представителей – все это, по их мнению, вовсе не говорит о сильнейшем и кажущемся таким очевидным разделении Америки надвое. Не определившись между двумя равноценными вариантами выбора, американский избиратель – эдакий буриданов осел нового времени – решил просто-напросто подбросить монетку в кабинке для голосования[173]. Отсюда почти полная уверенность аналитиков, что при очень большом числе голосующих окончательный результат окажется близок к ничьей[174].
Аргумент этот, к сожалению, ошибочен. Если предположить, что каждый избиратель голосует наугад и независимо от других, априорная вероятность ничьей не только не вырастает, а, наоборот, уменьшается по мере увеличения выборки (в данном случае – общего числа поданных голосов). При двух голосах она равна ½, при четырех – ⅜ и т. д. Вероятность эта быстро стремится к нулю при стремлении числа голосов к бесконечности, что закону больших чисел, разумеется, не противоречит. Если теперь предположить, что голоса не независимы друг от друга, а на них влияют одни и те же общие для всех факторы, то обнаруживается, что априорная вероятность ничейного результата с ростом количества голосующих снижается еще быстрее. К примеру, для штата, подобного Нью-Мексико, она падает до менее чем одного шанса из ста миллионов.
Из этого делается два необоснованных заключения. Якобы из того, что событие «ничья» произошло, вытекает его высокая априорная вероятность, а из нее по «закону больших чисел» якобы следует, что американцы проголосовали наугад. Но ведь случаются даже события, имеющие бесконечно малую вероятность! И даже если каждый американец проголосовал бы наугад, ничья все равно была бы крайне маловероятной.
Полагаю, что утверждать, будто каждый отдельно взятый американский избиратель проголосовал наугад, нельзя. Напротив, мне кажется, что все они приняли твердое решение согласно традиционным критериям. Вмешательство случая я вижу совсем на другом уровне. Если произвол где-то и существует, то возникает он при сложении голосов на уровне всей системы, голосования в целом. Смысл случайного в таком случае выражается двойным значением английского существительного draw: одновременно «лотерея» и «ничья». Я уже говорил, что в наших языках слова, обозначающие случайность или удачу, семантически связаны с броском игральной кости, то есть с детерминированной системой, состояние которой ощутимо изменяется при незначительном изменении начальных условий. Когда общенациональное голосование десятков миллионов избирателей дает настолько близкий результат (победное преимущество меньше неснижаемой погрешности), то о случайности можно говорить в том смысле, что победа по самой незначительной причине, способной привести к перетеканию лишь крошечного числа голосов, может быть забрана у одной партии и отдана другой[175].
Перед нами ситуация, которую я пытался обрисовать вначале: у случая есть «субъект», а значит, и смысл. Субъект этот внешний, поскольку народ – принято считать, что выражается именно его воля – выше любого отдельно взятого гражданина. Мы видим, что форма системы, порождающей случайное, играет определяющую роль. В случае Франции невозможно представить, чтобы референдум по Маастрихтскому договору или выбор между господами Миттераном и Жискар д’Эстеном на президентских выборах 1981 года были бы организованы в формате игры в орлянку! И тем не менее, в жизни бесчисленных комитетов и комиссий, которым современное общество вверяет в управление те или иные блага, тайное голосование довольно часто оказывается лишь закамуфлированным способом передать принятие решения случаю, потому что достичь его дискуссионным путем с использованием так называемых рациональных аргументов оказалось невозможно.
Преодолеть парадокс голосования и возможно, и необходимо, но для этого придется отказаться от толкования выборов как рациональной процедуры и вернуться к ритуальным истокам демократии. Мне возразят, что можно было сказать это и раньше, и если бы я начал прямо с сего откровения, весь долгий экскурс не понадобился бы. Повторю: экскурс полезен и даже необходим, потому что истинная природа ритуала заключается именно в том, чем он отличается от рационального. Ритуал не есть иррациональное перед лицом рационального. Рациональность в нем своя собственная.
Американские президентские выборы в большей степени, чем любые другие выборы в мире, состоят из двух ярко контрастирующих между собой этапов. Сначала в течение года на сцене разыгрывается дуэль не на жизнь, а на смерть – причем оттого, что со стороны не видно между соперниками никаких отличий, она становится только яростнее. Чем больше дуэлянты похожи друг на друга, тем больше они изгаляются в поиске несуществующей разницы. Создается представление, что эта первая стадия нужна только лишь для того, чтобы подготовить вторую – гораздо более короткую и напоминающую собой всеобщий катарсис, вдруг объединяющий всю страну вокруг победителя. Еще мгновение назад она была расколота надвое, но какой-то мелочи, полной ерунды достаточно для определения избранника, который вдруг становится созидателем единства и целостности нации. При подписании мирного договора или союза обычно церемониально воспроизводят войну или конфликт, чтобы лучше показать важность противоположного им состояния. Ритуал сначала демонстрирует «войну», затем «не-войну», и эта вторая стадия, как правило, сопровождается жертвоприношением. Тот, кого в игре назначат с блистательной неопределенностью победителем, удостоится чести взойти на жертвенный алтарь. Царь это или мученик – отличие, в принципе, заметное, и тем не менее формальная схожесть между процедурами выбора правителя и жертвы не дает покоя.
[156] Du contrat social, Livre IV, chap. 2 «Des suffrages».
[157] Ibid., Livre II, chap. 2 «Que la souveraineté est indivisible» // Книга 2, глава 2 «О том, что суверенитет неделим». Op. cit., с. 218.
[158] Joseph Schumpeter, Capitalisme, socialisme et démocratie, Paris: Payot et Rivages, 1974.
[159] «Часто существует немалое различие между волею всех и общею волею. Эта вторая блюдет только общие интересы; первая – интересы частные и представляет собою лишь сумму изъявлений воли частных лиц» (ibid., Livre II, chap. 3 «Si la volonté générale peut errer») // Книга 2, глава 3 «Может ли общая воля заблуждаться?». Op. cit., с. 219.
[160] Цитируя маркиза д’Аржансона, Руссо пишет: «„Каждый интерес, – говорит м[аркиз] д’А[ржансон], – основывается на другом начале. Согласие интересов двух частных лиц возникает вследствие противоположности их интересу третьего“. Он мог бы добавить, что согласие всех интересов возникает вследствие противоположности их интересу каждого. Не будь различны интересы, едва ли можно был бы понять, что такое интерес общий, который тогда не встречал бы никакого противодействия; все шло бы само собой и политика не была бы более искусством» (ibid., Livre II, chap. 3 «Si la volonté générale peut errer» // Книга 2, глава 3 «Может ли общая воля заблуждаться?». Op. cit., с. 219). Это подсказало Пьеру Манану следующий блестящий комментарий: «Уверенность в том, что ‹…› общественный интерес не смешивается ни с каким частным, возможна, только если привести общественный интерес в противоречие со всеми частными, если оценивать реализацию общественного интереса сообразно противоречию, которое он создает по отношению ко всем частным интересам: всеобщее единство заявит о себе через всеобщее подавление» (Pierre Manent, Histoire intellectuelle du libéralisme. Dix leçons, Paris: Calmann-Lévy, 1987). Манан также добавляет: «В этом смысле нет ничего абсурдного в том, что Робеспьер решил, будто претворяет в жизнь идею Руссо».
[161] В теории множеств отношение предпочтения называется транзитивным, если из того, что A предпочтительно по отношению к B, а B предпочтительно по отношению к C, следует, что A предпочтительно по отношению к C.
[162] Предположим, что отношение предпочтения не транзитивно, например, A предпочтительнее B, B предпочтительнее C, а C предпочтительнее A. Пусть сначала вступают в соревнование A и B; тогда A побеждает и на следующем этапе сталкивается с C, которое побеждает A. Значит, если борьбу начинают A и B, то победит C. Точно так же доказывается, что если начать с A и C, то победит B. Однако если начать с B и C, выиграет A. Можно предположить (как это сделали некоторые комментаторы), что первый тур президентских выборов во Франции 21 апреля 2002 года иллюстрирует парадокс Кондорсе. Многие полагали, что во втором туре Лионелю Жоспену удастся обойти Жака Ширака, но Жоспен уступил в первом Жан-Мари Ле Пену. Так что повторим вслед за Жан-Марком Даниелем (Le Monde, 12 июня 2002 г.): «Месье Ширака предпочли месье Ле Пену, которого предпочли месье Жоспену, которого могли бы предпочесть месье Шираку».
[163] «Суверен вполне может заявить: „Сегодня я хочу того же, чего хочет или по крайней мере говорит, что хочет, такой-то человек“. Но он не может сказать: „Я захочу также и того, чего захочется этому человеку завтра“ – потому что нелепо, чтобы воля сковывала себя на будущее время и потому что ни от какой воли не зависит соглашаться на что-либо противное благу существа, обладающего волею» (Du contrat social, Livre II, chap. 1 «Que la souveraineté est inaliénable» // Книга II, глава 1 «О том, что суверенитет неотчуждаем». Op. cit., с. 216–217). Руссо также добавляет: «Это вовсе не означает, что приказания правителей не могут считаться изъявлениями общей воли в том случае, когда суверен, будучи свободен противиться им, этого не делает».
[164] Ibid., Livre IV, chap. 6 «De la dictature» // Книга IV, глава 6 «О диктатуре». Op. cit., с. 308.
[165] Здесь я повторяю исчерпывающий комментарий Люсьена Скубла в «Можно ли поставить закон выше человека? О политической философии Жан-Жака Руссо», см. Jean-Pierre Dupuy, Introduction aux sciences sociales. Logique des phénomènes collectifs, op. cit.
[166] Herbert A. Simon, Bandwagon and underdog effects in election predictions // Public Opinion Quarterly 18 (3), 1954.
[167] Du contrat social, Livre II, chap. 3 «Si la volonté générale peut errer» // Книга II, глава 3 «Может ли общая воля заблуждаться». Op. cit., с. 219.
[168] Среди перлов французской прессы останутся передовицы Робера Мельше во «Франс Суар» от 9 ноября 2000 года (он пишет из Флориды: «Придаток земли, где кубинские иммигранты, еврейские пенсионеры, студенты и потомки иммигрантов из Латинской Америки некоторым образом определят будущее планеты» – до чего восхитительно это «некоторым образом») и Матье Лендона в «Либерасьон» от 11–12 ноября 2000 года («Совсем недавно президент Соединенных Штатов был важной фигурой. Подумывали в шутку, не сделать ли выборы всемирными, ведь его власть фактически распространяется на всю планету. Но это было до того, как идеальная американская демократия доверила окончательный выбор нескольким жителям Флориды»). Утешает, что во Франции дебильный антиамериканизм черпает силы как из грубости правых, так и из благонамеренности левых.
[169] Парадокс голосования стал предметом обширной литературы. Отметим наиболее интересное: William H. Riker & Peter C. Ordeshook, A Theory of the Calculus of Voting // The American Political Science Review, 62, 1, 1968; Paul E. Meehl, The Selfish Voter Paradox and the Thrown-Away Vote Argument // The American Political Science Review, 71, 1, 1977; Derek Parfit, Reasons and Persons, Oxford: Oxford University Press, 1984; J. L. Mackie, Persons and Values, vol. II, Oxford: Oxford University Press, 1985.
[170] Из всей просмотренной мной прессы выделяются две статьи, обе – американские. В отношении рассматриваемого вопроса они отличаются необыкновенной ясностью. Достаточно привести их заголовки. Это статьи Чарльза Краутхаммера (Charles Krauthammer) в Washington Post от 28 ноября The «Will of the People» Can’t Be Known, So Just Obey the Rules («„Волю народа“ знать не дано, так что просто соблюдайте правила») и Эллен Гудман (Ellen Goodman) в Boston Globe от 30 ноября The 2000 Election Math Will Be Fuzzy Forever («Математика выборов-2000 так и останется нечеткой»).
[171] Benjamin Constant, De la liberté des Anciens comparée à celle des Modernes (1819) // De la liberté chez les Modernes (Marcel Gauchet éd.), Paris: Le Livre de poche, 1980, p. 501; rééd. «Folio-Essais», 1998. Перевод М. М. Федоровой с изменениями ред., цит. по: https://old.inliberty.ru/library/99-o-svobode-u-drevnih-vnbspeenbspsravnenii-so-svobodoy-u-sovremennyh-lyudey-.
[172] См., например, статью политолога Николь Башаран, опубликованную в Le Monde 30 ноября – опять же под недвусмысленным заголовком: «Соединенные Штаты: демократия из ерунды».
[173] Ibid.: «Между налоговыми льготами и социальной помощью неопределившимся избирателям не удалось разглядеть свои текущие интересы. Выбор они сделали почти наугад. Красный шар или синий…»
[174] Ibid.: «Как сказали бы статистики, свыше нескольких миллионов – это действительно 50 на 50».
[175] В какой степени можно распространить это наблюдение на первый тур президентских выборов 21 апреля 2002 года во Франции? Сделать это, без сомнения, можно, даже если комбинация политических сил здесь сложнее. Из передовицы лондонской The Times от 6 мая 2002 года: «То, что месье Ле Пен оттеснил месье Жоспена, – экстраординарный случай и очень странный феномен, но точно не политическое потрясение. Утверждать, будто речь идет о „землетрясении“, перевернувшем политический пейзаж, было бы тяжким злоупотреблением терминологией природных катастроф. Голосование в пользу Ле Пена скорее напоминает, как выглядел бы летним вечером торнадо, спускающийся вниз по течению Темзы. Можно представить себе совершенно аномальное стечение метеоусловий, от которого возникло бы подобное явление, но не рассчитывайте увидеть его в своей жизни дважды» (курсив автора; английское выражение – «strange statistical fluke»). На самом деле, чтобы пройти во второй тур, Лионелю Жоспену не хватило 300 000 голосов – 300 000 из 40 миллионов избирателей, то есть 0,75 % электората. Совсем незначительное перетекание голосов, во многом случайное (вызванное, например, погодой в то воскресенье, из‐за которой некоторые избиратели не пришли голосовать), привело бы к изначально предполагавшемуся результату, полностью изменив исход выборов. В передовице The New York Times от 28–29 апреля 2002 года отмечалось, что в таком случае международная пресса лишь вскользь упомянула бы о произошедшем. К этому следует добавить, что результат голосования явно не стал фиксированной точкой избирательного процесса. Если бы его можно было предвидеть, многие избиратели проголосовали бы иначе и результат снова совпал бы с предсказанным – например, те, кто, ожидая заранее спрогнозированный результат, решили «отправить послание» истеблишменту и проголосовали за экстремистского кандидата лишь в расчете, что на окончательном итоге это не скажется.