Потрясающая наивность! Даже Ролз, смело цитирующий Фрейда, не дает себя провести. Кто не знает, что зависть – зло скрываемое или подавляемое? От его подавления зависят уважение к самому себе и чувство собственного достоинства. Для того, чтобы облегчить сокрытие зависти, в любом обществе существуют символические средства, в том числе этические правила. Так, в протестантских обществах зависть выражается в виде морального возмущения. Но подобные данные слишком психологичны и антропологичны – дисциплина, пытающаяся обосновать универсальность морального суждения через набор тавтологичных логических или аналитических пропозиций, не желает даже рассматривать их всерьез.
Принципы справедливости, на основании которых Ролз пытается возвести свою теорию общественного договора, облечены в форму, на языке логиков именуемую лексимином: какая бы задача справедливого распределения ни рассматривалась, лексимин предписывает отдавать абсолютный приоритет самому обделенному, затем – следующему за ним по шкале неблагополучия и так далее. У лексимина, безусловно, интересные логические свойства[188], но ясно, что для него важна не личность субъектов, а только их положение в иерархии несчастливых. При сравнении двух состояний общества более справедливым объявляется то, при котором самая обездоленная группа получает наибольший кусок пирога, но никоим образом не предполагается, что максимально несчастливая группа в каждом из двух сравниваемых состояний сохраняет свою идентичность. Ведомство справедливости интересует не отдельно взятая личность, а в целом соблюдение определенной конфигурации распределения богатства. Забота о бедном – не потому, что это он, а потому, что он в нише бедности.
Взбунтовавшиеся недавно студенты-экономисты выбрали не ту мишень[189]. Они подвергли критике усиливающуюся математизацию своей дисциплины, словно термометр может быть причиной болезни. Обсуждать же надо условия, при которых математизация оказалась возможна. Только если вынести за скобки[190] всю палитру страстей и моральных чувств, возникающих в отношениях между неравными (или между равными) индивидами, тогда – и только тогда – можно в укромном уединении сполна насладиться геометрией и алгеброй под видом науки о человеке.
Унижение и социальное неравенство
Писатели и философы осмыслили и показали во всей их сложности страсти неравенства – страсти «современные» у Стендаля и Достоевского: ревность, зависть, бессильную ненависть, чувство унижения. Рядом с ними стоят страсти равенства – «демократические» страсти, которые, по словам Токвиля, «разгораются в то самое время, когда не находят пищи» и, по-видимому, не отличаются от первых. Всем этим авторам было хорошо известно, до какого накала может дойти страсть и какую опасность она представляет для личного и общественного покоя. Я бы хотел рассмотреть эту классическую тему под необычным углом. Чтобы сдержать накал страстей, общественным идеологиям – понимаемым как системы идей и ценностей[191], но также в смысле идеологий как социальных теорий – пришлось странным образом извернуться. Примечательна уже сама изобретательность этих разнообразных вывертов. Усилия, прикладываемые здесь идеологиями, могут лишь свидетельствовать о серьезности соперника. Я рассмотрю четыре символических устройства: иерархия, демистификация, случайность и сложность. Объединяет их то, что все они прилагают, как кажется, максимум усилий, чтобы отношения превосходства не были унизительными. Должен сразу заметить, что не утверждаю, будто эти устройства эффективны. Хочу лишь сказать, что понять их смысл можно, только если видеть в них подобие защитной стены, прикрывающей от страшной угрозы.
Определение заимствовано мною у Луи Дюмона[192]. Как уже говорилось в предисловии, иерархия в его понимании – это социальная форма, характерная для всех традиционных, или архаичных обществ, находящихся под властью религии. В них «социальное неравенство» (иерархия) – непосредственная форма справедливости. Новое время принципиально отличается своей эгалитарной концепцией общественных отношений. Не то чтобы равенство претворилось вдруг в жизнь, но именно в нем современное общество видит источник социального воображения.
Иерархия есть форма тотализации социального, включающая его в концепцию космоса – также ценностно-иерархичную. Иерархия не есть неравенство политической власти, неравенство собственности или классовое неравенство. Это форма категорий не экономических, а отсылающих, как почет или престиж, к системе социально-религиозных отношений (статусные группы, гильдии, сословия, касты). В любом таком ценностно-обусловленном порядке «вышестоящий» элемент «выше стоит», то есть доминирует над «нижестоящими», не в обычном смысле слова, а в смысле целого, включающего свою же часть, или в смысле части, предпочитаемой какой-либо другой внутри слитного единства. Иерархическая фигура обретает свое место только в лоне холистической идеологии, то есть системы идей и ценностей, подчиняющей человека общественной тотальности.
Для наших целей нужно отметить, что иерархическое превосходство не подразумевает бóльшую индивидуальную ценность. Среди прочих социальных иерархических форм это наиболее очевидно в случае наследственной монархии, которая важнейшую институциональную процедуру – передачу власти – оставляет на откуп генетической случайности: «Ценность наследования не в какой-то хромосомной карте или составе крови, так как иначе через постановку вопроса об [индивидуальных] качествах это привело бы к соперничеству, от которого наследование как раз и должно избавлять»[193]. Эта цитата подчеркивает самое важное в иерархической модели: она стремится избежать какой бы то ни было конкуренции между индивидуальными ценностями.
Антропология учит, что во многих традиционных обществах восхождение по социальной лестнице считается закономерным лишь в той мере, в какой оно объясняется такими факторами, как случай, удача или же, к примеру, охрана важной особы, способная путем включения в круг особых отношений изменить ваш личный статус. Отметим не без иронии, что те же «хорошие» причины, по которым в этих обществах неравенство считается закономерным, превращаются в нашем эгалитарном, конкурентном и меритократическом обществе в «плохие» и могут разве что опорочить бенефициара: он тут, мол, ни при чем, ему помогли связи или везение. Хороши они или плохи, подобные причины оказываются таковыми по одной и той же причине: они исключают всякую отсылку к индивидуальной ценности или личным заслугам.
В нашем эгалитарном, конкурентном и меритократическом обществе социальная демистификация играет в определенном смысле ту же роль, что и иерархия в обществах традиционных. Она избавляет от необходимости приписывать чье-либо благоприятное положение его личным заслугам.
Образцовой тут является позиция Пьера Бурдьё: его широкое влияние в пояснении не нуждается. Благодаря Бурдьё все мы научились под лицемерным лоском законности систематически подозревать отношения силы и борьбу за власть. Критический подход вскрывает механизм превращения «социального наследия в индивидуальную благодать или личную заслугу», что ведет к демистификации меритократических ценностей. Якобы система образования способна отбирать «лучших» (тех, кого природа щедро наделила способностями и талантами и кто постарался их развить) и обеспечивать им жизненный успех – в реальности она лишь воспроизводит исходное классовое деление общества, освящая его с помощью вымысла под названием «личная заслуга». Согласно золотому правилу критической социологии, социальное как причина самодостаточно. К тому же социальное и культурное «наследие» приводит к гораздо более мощной социальной дифференциации, чем якобы естественные факторы.
Записные демистификаторы не испытывают ни зависти, ни восхищения перед какими-либо заметными в экономическом или социальном пейзаже фигурами, а уж тем более перед теми, кто взобрался на самый верх ценой усилий, которыми они теперь чуть ли не похваляются – какая непристойность! Вина меритократии труда и стараний с точки зрения критической социологии состоит прежде всего в ее наивности: меритократия предательски отрицает, что общественный порядок – какой стыд! – складывается из борьбы и произвола. Но вряд ли этим можно утешиться. Социальная демистификация – порождение конкурентного духа в еще большей степени, чем меритократия. Она отказывается от конкуренции не из‐за отсутствия соревновательного духа, а из‐за его избытка. Муки зависти, разумеется, ей не чужды.
Речь идет о случайности, или о «лотерее» как естественных, так и социальных условий появления на свет.
Нельзя не придавать значения тому факту, что все основные теории социальной справедливости немеритократические, а некоторые и вовсе антимеритократические. На то должны быть глубокие причины. Рассмотрим важнейший пример теории Ролза. Как я уже говорил, применительно к справедливости экономической и социальной эта теория утверждает, что неравенство допустимо только постольку, поскольку оно может содействовать максимизации доли наиболее обделенных. Этим принципом неравенство оправдывается особенно в тех случаях, когда оно создает, по выражению экономистов, «стимулирующий» эффект: люди работают больше и прилагают больше усилий не ради коллективного благополучия и не ради справедливости, а потому что к этому есть стимул – чаще всего заманчивое вознаграждение выше прежнего или выше, чем у других. То есть справедливое по Ролзу общество вознаграждает таланты и усилия не в силу моральных причин (как было бы при меритократии), а для достижения моральной цели: повысить благосостояние наиболее обделенных. У легитимизируемой этим «принципом различия» социальной дифференциации ценность чисто функциональная. С его помощью Ролз пытается нейтрализовать в моральном отношении порождаемое как естественной, так и социальной лотереей неравенство – не упразднить его, а заставить служить обездоленным.
Поэтому в том, что касается заслуг, конструкция теории сводится к следующим трем тезисам:
а) справедливость подразумевает положительную корреляцию между талантами и стараниями, с одной стороны, и получаемой долей общественных богатств, с другой, с тем чтобы самая маленькая доля была по размеру как можно больше (принцип различия);
б) в талантах и стараниях нет никаких личных заслуг;
в) отсюда следует, что корреляция долей с талантами и стараниями не является выражением какого-либо меритократического принципа.
Такая конструкция, будучи логически выверенной, представляется странной и крайне необычной. Она делает Ролза уязвимым для критики как справа («Индивид лишается всего, что его определяет: дарований, страданий, рисков, на которые он идет, и т. д.!»), так и слева («Неравенство узаконивается естественными факторами!»). Почему Ролз решился на столь шаткое построение?
Мой ответ: из‐за угрозы теории справедливости со стороны зависти и ресентимента[194]. По Ролзу, правильное общество – это общество, которое все его члены публично признают справедливым и в котором при равных условиях насаждается в максимально возможной степени настоящая беспристрастность. Общество это вместе с тем неэгалитарное, однако неравенство в нем скоррелировано со способностями, талантами, умениями и усилиями и позволяет их выявлять. Разве занимающие нижнюю ступень могут в своей низости винить кого-то кроме себя самих? Они в принципе должны еще и испытывать признательность, что живут не хуже, чем есть, и благодарить за это своих более удачливых соплеменников.
Зависть в таком обществе не знает границ. Чтобы ее пресечь, надо упразднить заслуги – то есть различие в индивидуальной ценности. Ведь муки зависти всегда вызваны мыслью о том, что кто-то другой удачу заслужил, а не наоборот – хотя открыто высказывать можно только второе. Отсюда парадоксальная для идеологического контекста США настойчивость, с которой Ролз говорит о «произвольном», то есть о случайности не только изначальных условий, но также усилий и стараний, и связанное с нею отсутствие заслуг как положительных, так и отрицательных – антимеритократическая позиция, которую либеральные коллеги ему никогда не простили.
Если несколько сгустить краски, можно сказать так: в правильном по Ролзу обществе у неимущего не будет и намека на комплекс неполноценности, так как он знает, что беден, потому что гены не позволяют ему достичь большего или претендовать на лучшее; зато у богатого не будет никакого соблазна чувствовать собственное превосходство, поскольку ему известно, что все его таланты, способности и старания – лишь чисто функциональные средства, полученные от природы с целью сделать общество более справедливым.
Ролзовское решение проблемы справедливости и разрушительных страстей оказалось бы действенным только в том случае, если члены общества могли бы сами себя убедить, что заслуги не играют никакой роли. К сожалению, современный человек в конкурентном мире не готов к тому, чтобы у него отняли часть его самого – его дарования, таланты, усилия – одним словом, не готов отказаться от своих заслуг. Победители не желают лишаться обретенного престижа, а проигравшие – испытанных страданий.
На другом краю идеологического спектра похожие логико-антропологические выверты обнаруживаются – причем по тем же причинам – в самом сердце социальной и политической философии Фридриха Хайека. Полагаю, что я смог это доказать[195].
Понятие «невидимой руки» рынка имеет у Хайека совсем иной смысл, нежели в неоклассической модели Леона Вальраса, составляющей костяк экономической теории в том виде, в котором она сегодня преподается в университетах по всему миру. Речь уже не идет о формах поведения, не связанных общим интересом к объекту, однако по отдельности следующих вычислительному подходу и питаемых тягой к рациональному, что позволяет им спонтанно достичь гармонии между собой. Здесь скорее следует говорить о типе самоорганизации, характерном для муравейника – такого, однако, муравейника, в котором инстинкт все же уступает место имитации. Индивидуальные формы поведения хоть и отбираются вслепую, но все же успешно формируют эффективную систему за счет культурной «селекции», исключающей все, что можно было бы приписать инстинкту.
Рынок, по Хайеку, заставляет людей немало страдать – по крайней мере, не меньше, чем настоящие рынки в реальном мире. Одни не могут найти работу, другие ее теряют, предприятия разоряются, поставщиков бросают старые клиенты, брокеры делают ставки выше разумных и теряют все, новая продукция оказывается никому не нужна, ученые, несмотря на титанические усилия, так и не совершают никаких открытий – список можно продолжить. Каждый такой результат воспринимается как воля судьбы – неоправданная, непредсказуемая, необъяснимая. Критика политики «социальной справедливости» у Хайека строится не на том, что она разлаживает систему экономических стимулов («больше работать, чтобы больше зарабатывать»), поскольку эффективных стимулов, со всей очевидностью, тут просто не найти. Дело в том, что такая политика сама по себе не может не быть слепой: спонтанному общественному порядку нельзя задать результаты, которых он должен будет достичь. Как я уже говорил в предисловии, всякая осмысленная регуляция должна учитывать это спонтанное саморегулирование рынка.
Описанная выше аргументация опирается на столь дорогую Хайеку идею «социальной сложности». Никто заранее не способен установить ценность труда, усилия или товара – это решает только рынок, а его вердикт не предугадать. Отдельным экономическим агентам недоступно коллективное знание о ценах на рынке до того, как они установятся. К примеру, французский рабочий узнаёт только в момент увольнения, что ценность его услуг и умений вдруг стала для общества нулевой: такая-то транснациональная корпорация решила закрыть завод, на котором он работал, потому что в текущих экономических условиях для нее рентабельнее разместить производство в Сингапуре или Бразилии. Конечно, в мире полной информации, который любят воображать экономисты, этот человек мог бы предвидеть процесс «делокализации» и переехал бы жить на новое место или вовремя приобрел бы другую специальность. Сложность социального процесса, как утверждает Хайек, этому препятствует. Чтобы было понятнее, он часто говорит о случае, везении или невезении, а не о сложности. Но я уже говорил в предыдущей главе, что между категориями случая и сложности существует глубинная связь. То есть рынок может вслепую наказывать не только за заслуги или за моральную ценность, но также и за усилия, умения, талант, обдуманный выбор – при всех случайностях общественной жизни не может быть никакой гарантии получения за всё это вознаграждения.
Хайек отнюдь не игнорирует опасность разжигания рынком губительных страстей. На конкурентном рынке имеют значение лишь успех или фиаско, а люди неизбежно страдают от зависти. Неудача подразумевает неспособность человека адекватно служить другим, что неизбежно влечет за собой потерю уважения с их стороны, а следом и потерю уважения к себе. В поисках защиты от этой угрозы Хайек прибегает к самому что ни на есть традиционному решению – призыву к внешней силе, каковую он обнаруживает, разумеется, в «сложности» социальной динамики. Вполне красноречива следующая цитата: «Несомненно, легче сносить неравенство, если оно является результатом действия безличных сил. И оно сильнее ранит достоинство человека, когда является частью какого-то замысла. Если в конкурентном обществе фирма сообщает человеку, что она не нуждается более в его услугах или не может предложить ему интересную работу, в этом нет в принципе ничего оскорбительного. ‹…› Безработица или сокращение доходов, неизбежные в любом обществе, менее унизительны, когда они являются в результате стихийных процессов, а не сознательных действий властей».[196]
Как и у Ролза, проблема Хайека состоит в том, что такое решение действенно лишь при условии, что все вокруг разделяют его убеждения и вместе с ним полагают, что имеют дело с настоящей внешней силой. Ни один человек не вверит себя «безличной силе», выдаваемой Хайеком за провидение, если у него есть серьезные основания сомневаться в правильности или хотя бы в жизнеспособности направления, которое она указывает. На пути «расширенного рыночного устройства», как регулярно демонстрирует нам исторический опыт, можно легко зайти в тупик или даже свалиться в пропасть.
О пользе антропологического и политического подхода к вопросу неравенства
[188] Он совместим с фундаментальным критерием метаэтики, на место которой претендует нормативная экономика, а именно с предпорядком Парето, известным также как критерий эффективности. В нормативном порядке он позиционируется ни больше ни меньше как тавтология: если классификация содержит несколько параметров, то кандидат, занимающий более выгодное положение по сравнению с другим по каждому из этих параметров, в итоге оказывается в более выгодном положении в предпорядке Парето (все-таки лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным!).
[189] В июне 2000 года группа студентов Эколь Нормаль и еще нескольких высших школ и университетов подвергла жесткой критике преподавание экономики, посчитав его оторванным от реальности. В том виде, в каком она преподается, по заявлению авторов открытого письма, экономика сродни «обучению в воображаемом мире» с «нагромождением моделей и уравнений, без объяснений, без обсуждения базовых гипотез». Подписанты отвергли «бесконтрольное применение» математической формализации, которое «стало самоцелью». Безусловно, формализация «под видом научности облегчает расстановку оценок и отсев студентов», но «никоим образом не отвечает на вопросы, которые мы себе задаем».
[190] Или «покров неведения», по Ролзу, который охолащивает членов общества на время обсуждения и принятия решения, лишая их всякого интереса к интересам других.
[191] Я употребляю слово «идеология» в том же смысле, что Луи Дюмон, не вкладывая в него каких-либо оценочных суждений.
[192] Ср. Homo hierarchicus, op. cit.; Homo aequalis, op. cit.; Essais sur l’ individualisme, op. cit.
[193] Dominique Decherf, La succession: un débat pour de nouveaux arguments monarchistes // Royaliste, nº 388, septembre-octobre 1983.
[194] Le Sacrifice et l’envie, op. cit., p. 161–189.
[195] Ibid., p. 241–291.
[196] Friedrich Hayek, La Route de la servitude (1943), Paris: PUF, 1985, p. 80–81. Курсив автора. Цит. по: Хайек Ф. А. фон. Дорога к рабству. М.: Новое издательство, 2005. Перевод с англ. Михаила Гнедовского. С. 118. Приводится с дополнениями.