Диалектика капитала. К марксовой критике политической экономии. Процесс производства капитала. Том 1. Книга 1: читать начало книги онлайн

Таковы, согласно К. Менгеру, общие и особенные причины различной способности товаров к сбыту. По его мнению, это позволяет понять, почему хозяйствующие субъекты могут рассчитывать на бóльшую или меньшую легкость сбыта своих товаров. Кроме того, это позволяет также решить вопрос о бóльшей или меньшей легкости обращения товаров, т. е. их перехода от одного хозяйствующего субъекта к другому. Но такое предположение справедливо в действительности по отношению не ко всем товарам, так как некоторые из них довольно легко переходят из рук в руки, тогда как другие, хотя и обладают большой способностью к сбыту, тем не менее сталкиваются с известными трудностями в процессе их обращения.[667]

Переходя к анализу происхождения и сущности денег, К. Менгер отмечал, что уже в зачаточный период обмена между людьми у них появилось понимание экономической пользы, которую можно извлечь из меновых сделок, совершавшихся по мере их необходимости. При этом стремление каждого хозяйствующего субъекта было направлено прежде всего на приобретение потребительной ценности благ, в которых он нуждался. Поэтому меновые сделки здесь ограничивались такими случаями, когда в обмен поступали блага, имевшие для их владельцев меньшую потребительную ценность, чем блага, находившиеся в распоряжении других субъектов. Например, «А обладает мечом, представляющим для него меньшую потребительную ценность, чем плуг В; наоборот, для В этот плуг имеет меньшую потребительную ценность, чем меч А: только подобными случаями и ограничиваются при вышеуказанных отношениях фактически осуществляющиеся меновые операции».[668]

Во всех этих случаях число подобных операций было строго ограниченным. Ведь «редко бывает, действительно, такого рода совпадение, чтобы благо, находящееся в распоряжении одного лица, представляло для него меньшую потребительную ценность, чем другое, принадлежащее другому субъекту благо, и в то же время, чтобы для последнего лица отношение оценок было обратным; еще реже случается, что при наличии такого отношения эти два индивида фактически встречаются друг с другом».[669]

Отсюда вытекает затруднение, которое фактически оказалось бы непреодолимым и создало бы весьма значительные препятствия для развития разделения труда и производства товаров на неизвестного покупателя. Однако в самой природе вещей существует средство, которое само по себе и без всякого особого соглашения между людьми или какого-либо государственного принуждения приводит всех хозяйствующих субъектов повсюду и неизбежно к такому состоянию, которое совершенно устраняет вышеуказанное затруднение.

Поясняя свою мысль, К. Менгер утверждал, что конечная цель всякой хозяйственной деятельности состоит в непосредственном удовлетворении потребностей людей. Поэтому и в своих меновых сделках они также преследуют ее, обменивая свои товары на блага, представляющие для них потребительную ценность. Подобное стремление существует на всех ступенях развития общества, ибо это стремление экономически совершенно правильно. Вместе с тем хозяйствующие субъекты поступят совсем не экономически, если они пренебрегут хотя бы приближением к этой конечной цели, даже в том случае, когда достичь ее немедленно и непосредственно невозможно.

Например, кузнец гомеровского времени изготовил два медных вооружения и решил обменять их на медь, топливо и продукты питания. Естественно, он отправляется на рынок, где предлагает свои товары в обмен на указанные блага и, конечно, очень рад, когда находит там лиц, желающих приобрести эти вооружения и в то же время дающих ему взамен все необходимые для него сырые материалы и жизненные припасы. Следует, однако, считать счастливой случайностью, если бы кузнец нашел среди небольшого в то время числа лиц, желающих обменять свое благо, обладающее такой же, сравнительно небольшой, способностью к сбыту, как и вооружения, именно такого субъекта, который предлагал бы ему взамен все необходимые для него предметы. Но ему пришлось бы отказаться от меновой сделки или по крайней мере осуществить ее со значительной потерей времени, если бы он поступил так неэкономически, что хотел бы получить в этой сделке непременно необходимые для него потребительские блага и одновременно отказаться от других товаров, отличающихся большей способностью к сбыту, чем его собственные, т. е. товаров, обладание которыми облегчит ему отыскание лиц, владеющих именно теми благами, в которых он нуждается. В то время, о котором здесь идет речь, к товарам, обладающим наибольшей способностью к сбыту, относился скот. Поэтому кузнец поступил бы весьма неэкономически, если бы не отдал свои вооружения за известное число голов скота, хотя бы он обладал вполне достаточным количеством последнего для удовлетворения своих непосредственных потребностей. Дело в том, что кузнец получает за свои товары не потребительские блага (в узком смысле этого слова, противоположном понятию товара вообще), а такие блага, которые, с одной стороны, сохраняют для него по-прежнему характер товара; с другой стороны, отличаются большей способностью к сбыту, а потому обладание ими существенно увеличивает возможность отыскания на рынке лиц, предлагающих взамен необходимые ему потребительские блага. Вполне «естественно, что наш кузнец при надлежащем понимании своего индивидуального интереса без принуждения, без специального соглашения придет к тому, что отдаст свои вооружения в обмен за соответствующее число голов скота и обратится с приобретенными таким образом и обладающими большей способностью к сбыту товарами к тем хозяйствующим индивидам на рынке, которые предлагают медь, топливо и жизненные припасы; теперь, понятно, вероятность достижения им своей конечной цели – приобретения путем обмена необходимых для него потребительских благ – значительно увеличится, и во всяком случае, эта цель будет осуществлена гораздо скорее и более экономически.

Итак, экономический интерес отдельных хозяйствующих индивидов приводит по мере развития понимания ими этого интереса без всякого соглашения, без законодательного принуждения, без всяких даже соображений об общественном интересе к тому, что индивиды отдают свои товары в обмен на другие, обладающие большей способностью к сбыту, несмотря на то, что для непосредственных целей потребления они в них не нуждаются. Так возникает под мощным влиянием привычки то наблюдаемое всюду при росте экономической культуры явление, что известное число благ и именно те, которые обладают в смысле времени и места наибольшей способностью к сбыту, принимаются в обмен каждым и поэтому могут быть обменены на всякий другой товар. Такие блага предки наши назвали Geld – деньгами, от слова “gelten” – “исполнять”, “платить”, почему “Geld” на немецком языке означает платежное средство вообще».[670] Таким образом, деньги – это товар, обладающий наибольшей способностью к сбыту.

В этой связи К. Менгер неоднократно подчеркивал, что деньги не представляют собой ни продукт соглашения всех хозяйствующих субъектов, ни результат законодательного акта, санкционированного государственной властью.[671] Не будучи изобретением народа, деньги появились в результате развития экономической предусмотрительности отдельных хозяйствующих индивидов, везде пришедших к пониманию того, что обмен товаров с меньшей способностью к сбыту на товары с большей способностью к сбыту оказывает им значительную помощь в достижении их специальных экономических целей. Именно поэтому с прогрессом народного хозяйства возникли деньги. Они суть естественный продукт этого хозяйства, специальная форма экономического явления, результат особенного, изменчивого экономического положения, в рамках которого они приобретают особое значение в торговом обороте, осуществлявшемся у разных народов в одно и то же время и у одних и тех же народов в разные периоды времени. По мере развития торгового оборота в качестве денег выступали различные блага. Сначала это был скот. Затем все культурные народы перешли к металлам. Такой переход происходил постепенно, от менее дорогого к более дорогому металлу: от меди и железа к серебру и золоту. Этому способствовали такие свойства последних, как длительная сохраняемость, легкость перевозки, высокая способность к сбыту. В целом, данный процесс свидетельствует о том, что «деньги в своих специальных, различных по месту и времени формах проявления не представляют результата соглашения или законодательного принуждения, а тем менее случая; они являются естественным продуктом различного экономического положения разных народов в одно и то же время и одних и тех же народов в разные периоды времени».[672]

Мы сознательно уделили столь пристальное внимание учению К. Менгера о деньгах. Во-первых, как уже отмечалось, К. Менгер дал наиболее полное и последовательное изложение традиционной концепции, согласно которой необходимость денег вытекает из внешних затруднений бартерного обмена, т. е. непосредственного обмена одного товара на другой. Во-вторых, определение денег, выдвинутое К. Менгером, как будет показано ниже, послужило отправным пунктом формирования теоретических представлений о деньгах, получивших широкое распространение в современной зарубежной экономической литературе.

Резюмируя вышеизложенное, выделим наиболее важные положения учения К. Менгера о деньгах. По его мнению, происхождение денег неразрывно связано с трудностями сбыта товаров. Опираясь на «здравый смысл», обобщение эмпирического опыта в области меновых отношений, К. Менгер довольно реалистично и весьма обстоятельно описывал эти трудности, касающиеся неодинаковой способности товаров к сбыту на различных рынках. При этом он акцентировал внимание на ключевой роли конкуренции в установлении урегулированной (равновесной) цены. В соответствии с методологией маржинализма К. Менгер утверждал, что сущность товара определяется не его стоимостью и даже не его ценностью, а только его ценой, которая складывается под влиянием спроса и предложения.

По К. Менгеру, затруднения, возникающие в процессе непосредственного обмена товаров, преодолеваются посредством денег. В этой связи он справедливо указывал на то, что деньги не являются ни продуктом добровольного соглашения между хозяйствующими индивидами, ни результатом законодательной деятельности государства. Они суть продукт объективного развития народного хозяйства и товарного обмена.

Вместе с тем К. Менгер не смог решить главный вопрос: почему и как товар становится деньгами? Подобно своим предшественникам, К. Менгер ограничился анализом внешней связи между развитием товарного обмена и возникновением денег. Однако ему так и не удалось выявить внутреннюю связь между товарной стоимостью и денежной формой стоимости, а следовательно, между трудом как субстанцией стоимости и деньгами как необходимой, внешней формой выражения стоимости. Поэтому К. Менгер определял деньги не как специфический товар, который выполняет роль всеобщего эквивалента, а лишь как такой товар, который обладает наибольшей способностью к сбыту. Но чем определяется эта способность, он объяснить не мог. Самая глубокая причина данного факта заключается в том, что К. Менгер отрицал научную значимость трудовой теории стоимости, а потому не понимал исключительно важной методологической роли учения о двойственном характере труда, воплощенного в товаре, в исследовании экономической природы денег. Как блестяще показал К. Маркс, только с точки зрения этого учения можно раскрыть логику развития внутренних противоречий товара и формы стоимости, что позволяет дать адекватное научное объяснение процесса происхождения и сущности денег.

§ 4. Товарно-денежный фетишизм

Учение К. Маркса о двойственном характере труда, воплощенного в товаре, позволяет также раскрыть тайну такого специфически-социального явления, как товарный фетишизм. Под фетишизмом (от порт. feitico – волшебство) понимается определенное общественное отношение (экономическое, религиозное и т. п.) и соответствующее ему воззрение, приписывающее вещам сверхъестественные свойства и обусловливающее преклонение перед этими вещами. Однако какую бы форму ни принимал фетишизм, он есть продукт исторического развития. Любая форма фетишизма покоится не только на гносеологических заблуждениях, но и на определенных социально-экономических условиях.

Приступая к анализу товарного фетишизма, К. Маркс отмечал, что на первый взгляд товар кажется очень простой и тривиальной вещью. Но это только видимость, ибо товар есть весьма своеобразная вещь, полная причуд, метафизических тонкостей и теологических ухищрений. Как потребительная стоимость товар не содержит в себе ничего загадочного, независимо от того, будем ли мы рассматривать его с той точки зрения, что он своими свойствами удовлетворяет человеческие потребности, или с той точки зрения, что он приобретает эти свойства как продукт конкретного труда. Последний представляет собой определенную деятельность человека, направленную на изменение формы веществ природы в полезном для него направлении. Например, формы дерева изменяются, когда из него изготовляется стол. В этом случае сам стол остается, тем не менее, материальным воплощением данного вещества – дерева, т. е. он есть обыденная, чувственно воспринимаемая вещь. «Но как только он делается товаром, он превращается в чувственно-сверхчувственную вещь. Он не только стоит на земле на своих ногах, но становится перед лицом всех других товаров на голову, и эта его деревянная башка порождает причуды, в которых гораздо более удивительного, чем если бы стол пустился по собственному почину танцевать.

Мистический характер товара порождается, таким образом, не потребительной его стоимостью. Столь же мало порождается он содержанием определенной стоимости».[673]

В самом деле, нет ничего загадочного в том, что для производства товара необходимы затраты не только определенного вида конкретного труда, но и затраты труда в физиологическом смысле, т. е. затраты человеческого мозга, нервов, мускулов, органов чувств и т. д. Нет ничего загадочного и в том, что эти затраты «труда вообще» лежат в основе определения величины стоимости товара и измеряются своей продолжительностью, т. е. рабочим временем. «Во всяком обществе то рабочее время, которого стоит производство жизненных средств, должно было интересовать людей, хотя и не в одинаковой степени на разных ступенях развития. Наконец, раз люди так или иначе работают друг на друга, их труд получает тем самым общественную форму».[674]

Следовательно, ни потребительная стоимость товара, ни «содержание определений его стоимости» не являются причинами загадочного характера товара, или товарного фетишизма. Но ведь в товаре нет ничего иного, кроме его потребительной стоимости и стоимости. Возникает вопрос: где же в таком случае искать причину товарного фетишизма? По мнению К. Маркса, она заключается в самой форме товара. Эта форма характеризуется тремя взаимосвязанными моментами: 1) равенство различных видов конкретного труда приобретает вещную форму одинаковой стоимостной предметности продуктов труда; 2) измерение затрат труда вообще их продолжительностью получает форму величины стоимости продуктов труда; 3) отношения между товаропроизводителями, в которых осуществляются их общественные определения труда, получают форму общественного отношения продуктов труда. Иначе говоря, в условиях товарного производства отношения между людьми осуществляются через продукты труда, принимают форму отношения вещей, т. е. производственные отношения овеществляются.

Таким образом, «… таинственность товарной формы состоит просто в том, что она является зеркалом, которое отражает людям общественный характер их собственного труда как вещный характер самих продуктов труда, как общественные свойства данных вещей, присущие им от природы; поэтому и общественное отношение производителей к совокупному труду представляется им находящимся вне их общественным отношением вещей. Благодаря этому quid pro quo (появлению одного вместо другого) продукты труда становятся товарами, вещами чувственно-сверхчувственными, или общественными».[675]

На поверхности явлений такое отношение представляется в превращенном виде, т. е. как отношение одной вещи к другой. Это представление К. Маркс иллюстрировал следующим примером. Так, световое воздействие какой-нибудь вещи на зрительный нерв воспринимается не как субъективное раздражение самого зрительного нерва, а лишь как наличие объективной формы вещи, находящейся вне глаз. Но при подобных (зрительных) восприятиях свет действительно отбрасывается одной вещью, внешним предметом, на другую вещь, глаз. Это и есть не что иное, как физическое отношение между данными (физическими) вещами. «Между тем товарная форма и то отношение стоимостей продуктов труда, в котором она выражается, не имеют решительно ничего общего с физической природой вещей и вытекающими из нее отношениями вещей. Это – лишь определенное общественное отношение самих людей, которое принимает в их глазах фантастическую форму отношения между вещами. Чтобы найти аналогию этому, нам пришлось бы забраться в туманные области религиозного мира. Здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одаренными собственной жизнью, стоящими в определенных отношениях с людьми и друг с другом. То же самое происходит в мире товаров с продуктами человеческих рук».[676] Именно это отношение и называется «фетишизмом, который присущ продуктам труда, коль скоро они производятся как товары, и который, следовательно, неотделим от товарного производства».[677]

Товарный фетишизм порождается, таким образом, не конкретным трудом и не трудом вообще в смысле физиологических затрат. Его причина – сама товарная форма продукта труда, двойственная природа товара, обусловленная, в свою очередь, двойственным характером труда. Отсюда следует, что товарный фетишизм есть специфическая форма проявления противоречий между потребительной стоимостью и стоимостью, конкретным и абстрактным, частным и общественным трудом. Разрешение этих противоречий означает, что товар как потребительная стоимость может поступить в потребление только в том случае, если воплощенный в нем труд будет признан общественно необходимым трудом. Указывая на это обстоятельство, К. Маркс писал: «Этот фетишистский характер товарного мира порождается… своеобразным общественным характером труда, производящего товары».[678]

Действительно, предметы потребления становятся товарами лишь потому, что они суть продукты самостоятельных, независимых друг от друга частных работ. Комплекс различных видов этих частных работ образует совокупный труд общества. Так как производители вступают в экономические отношения между собой лишь путем обмена продуктов своего труда, то и специфически общественный характер их частных работ проявляется только в рамках этого обмена. Иначе говоря, частные работы всех производителей фактически осуществляются как составные звенья совокупного общественного труда лишь через те отношения, которые складываются в процессе обмена между продуктами труда, а при их посредстве и между самими производителями. «Поэтому последним, т. е. производителям, общественные отношения их частных работ кажутся именно тем, что они представляют собой на самом деле, т. е. не непосредственно общественными отношениями самих лиц в их труде, а напротив, вещными отношениями лиц и общественными отношениями вещей».[679]

Как известно, лишь в процессе обмена продукты труда получают общественно одинаковую стоимостную предметность, т. е. стоимость как таковую, обособленную от их чувственно различных потребительных предметностей, т. е. потребительных стоимостей. Это расщепление продукта труда на стоимостную вещь и полезную вещь происходит в действительности только тогда, когда обмен становится регулярным, а стало быть, когда он уже приобрел достаточное распространение и такое значение, что полезные вещи производятся специально для обмена, а потому стоимостной характер этих вещей принимается во внимание уже при самом их производстве. Именно с этого момента частные работы обособленных друг от друга производителей приобретают действительно двойственный характер. С одной стороны, эти работы представляют собой определенные виды полезного труда, т. е. они должны удовлетворять определенную общественную потребность и таким образом выступать в качестве составных звеньев естественно сложившейся системы общественного разделения труда. С другой стороны, эти работы удовлетворяют лишь разнообразные потребности своих собственных производителей, причем не непосредственно, а опосредованно, поскольку каждый особенный вид их полезного частного труда может быть обменен на всякий иной особенный вид полезного частного труда и, следовательно, равнозначен этому последнему. Поэтому равенство различных видов труда в отношениях друг к другу может состоять лишь в отвлечении от их действительного неравенства, в сведении их к тому общему характеру, которым они обладают как затраты труда вообще, как абстрактный труд. Однако в сознании частных производителей этот двойственный общественный характер их частных работ отражается в таких формах, которые выступают на поверхности явлений повседневной жизни, а именно, в обмене продуктов. В силу этого общественно полезный характер частных работ производителей отражается в их сознании в той форме, что всякий продукт труда должен быть полезен, но не для самого производителя, а для других лиц; стало быть, общественный характер равенства разнородных видов труда отражается здесь в той форме, что эти материально различные вещи суть стоимости, товарные стоимости.

«Следовательно, люди сопоставляют продукты своего труда как стоимости не потому, что эти вещи являются для них лишь вещными оболочками однородного человеческого труда. Наоборот. Приравнивая свои различные продукты при обмене один к другому как стоимости, люди приравнивают свои различные виды труда один к другому как человеческий труд. Они не сознают этого, но они это делают. Более того: стоимость превращает каждый продукт труда в общественный иероглиф. Впоследствии люди стараются разгадать смысл этого иероглифа, проникнуть в тайну своего собственного общественного продукта, потому что определение предметов потребления как стоимостей есть общественный продукт людей не в меньшей степени, чем, например, язык».[680]

Более позднее научное открытие истины, согласно которой продукты труда как стоимости представляют собой лишь вещное выражение человеческого труда вообще, затраченного на их производство, составляет эпоху в истории человечества, но оно не устраняет вещной видимости общественного характера труда. Дело в том, что эта видимость неизбежно возникает в условиях особой формы производства, товарного производства, где специфически общественный характер независимых друг от друга частных работ состоит в их равенстве как человеческого труда вообще и приобретает форму стоимостного характера продуктов труда, т. е. вещную форму. «Между тем для людей, захваченных отношениями товарного производства, эти специальные особенности последнего – как до, так и после указанного открытия – кажутся имеющими всеобщее значение, подобно тому как свойства воздуха – его физическая телесная форма – продолжают существовать, несмотря на то, что наука разложила воздух на его основные элементы».[681]

Подобная видимость обусловлена тем, что всех лиц, участвующих в процессе обмена, фактически интересует прежде всего один вопрос: сколько чужих продуктов можно получить за свой продукт, т. е. в каких пропорциях обмениваются между собой данные продукты? Но когда эти пропорции достигают известной прочности и становятся привычными, тогда кажется, что будто бы они обусловлены самой природой обмениваемых продуктов. Например, равенство стоимостей таких продуктов, как одна тонна железа и две унции золота, воспринимается совершенно так же, как тот очевидный факт, что фунт золота и фунт железа имеют одинаковый вес, несмотря на различие физических и химических свойств этих продуктов. В действительности же стоимостной характер всех продуктов труда утверждается лишь путем их проявления как стоимостей определенной величины в рамках данной меновой пропорции. Но величины самих стоимостей непрерывно изменяются, независимо от желания, предвидения и деятельности лиц, обменивающихся между собой своими продуктами. В глазах этих лиц их отношение друг к другу принимает форму отношения вещей, под контролем которого они находятся, вместо того, чтобы контролировать его. Другими словами, в условиях товарного производства овеществление производственных отношений принимает специфически общественную форму, посредством которой происходит персонификация вещей.

В результате возникает ложная видимость, что будто бы вещи по своей природе обладают сверхъестественной способностью к обмену, что будто бы вещи господствуют над людьми. На самом деле, конечно, господствуют не вещи, а стихийно складывающиеся производственные отношения. Но их господство осуществляется через вещи, которые становятся товарами. Для научного понимания сути этого отношения необходимо вполне развитое товарное производство, ибо только оно позволяет установить, во-первых, что отдельные частные работы, совершаемые независимо друг от друга, но вместе с тем всесторонне связанные между собой как составные звенья естественно выросшей системы общественного разделения труда, постоянно приводятся к своей общественно пропорциональной мере, т. е. общественно необходимому рабочему времени, затраченному на производство определенных продуктов; во-вторых, что само общественно необходимое для производства этих продуктов время прокладывает себе путь через случайные и постоянно колеблющиеся меновые отношения продуктов частных работ лишь насильственно, в качестве регулирующего естественного закона, действующего стихийно в условиях товарного производства. «Определение величины стоимости рабочим временем есть поэтому тайна, скрывающаяся под видимым для глаз движением относительных товарных стоимостей. Открытие этой тайны устраняет иллюзию, будто величина стоимости продуктов труда определяется чисто случайно, но оно отнюдь не устраняет вещной формы определения величины стоимости».[682]

Таким образом, до тех пор, пока не раскрыт источник величины стоимости товара, эта иллюзия не устранима. Суть ее заключается в том, что случайные, постоянно колеблющиеся количественные пропорции обмениваемых товаров, или меновые стоимости последних, рассматриваются в качестве конечной причины, определяющей величину стоимости данных товаров. Тем самым действительное положение переворачивается с ног на голову. Получается, что не величина стоимости товаров регулирует процесс обмена, а наоборот, его меновые отношения регулируют величину стоимости товаров. Хотя такая иллюзия неизбежно порождается вещной видимостью, последняя, однако, не есть иллюзия. Будучи специфически общественной формой проявления стоимостного отношения обособленных производителей, вещная видимость не исчезает даже после того, как она уже научно познана.

При этом сам процесс ее познания начинается только тогда, когда товарное производство уже достигло определенной стадии зрелости и движется от результатов (продуктов) данного производства к условиям (предпосылкам) их образования и формам проявления. «Размышление над формами человеческой жизни, а следовательно, и научный анализ этих форм, вообще избирает путь, противоположный их действительному развитию. Оно начинается post festum (задним числом), т. е. исходит из готовых результатов процесса развития. Формы, налагающие на продукты труда печать товара и являющиеся поэтому предпосылками товарного обращения, успевают уже приобрести прочность естественных форм общественной жизни, прежде чем люди сделают первую попытку дать себе отчет не в историческом характере этих форм, – последние уже, наоборот, приобрели для них характер непреложности, – а лишь в их содержании. Таким образом, лишь анализ товарных цен привел к определению величины стоимости, и только общее денежное выражение товаров дало возможность фиксировать их характер как стоимостей. Но именно эта законченная форма товарного мира – его денежная форма – скрывает за вещами общественный характер частных работ, а следовательно, и общественные отношения частных работников, вместо того чтобы раскрывать эти отношения во всей чистоте».[683]

Вследствие этого возникает денежный фетишизм – высшая форма проявления товарного фетишизма. С помощью денег, как известно, осуществляется обмен товаров. Это объективное явление, вытекающее из самой природы товарной формы, получает в сознании людей ложное представление: им кажется, что способность денег выражать и соизмерять стоимость товаров является таким же естественным свойством благородных металлов (золота и серебра), как свойство магнита притягивать к себе железо. Тем самым овеществление производственных отношений в деньгах получает всеобщее выражение.[684] В результате деньги рассматриваются как особая вещь, способная в силу своей природы обмениваться на все другие вещи. Поэтому деньгам приписываются сверхъестественные свойства неограниченной власти над людьми. В действительности же эта власть является лишь выражением существующих производственных отношений, которые складываются между людьми посредством денег. Отсюда вытекает магический характер самих денег, всеобщее преклонение перед ними, обожествление их. «Золото – удивительная вещь! Кто обладает им, тот господин всего, чего он захочет. Золото может даже душам открыть дорогу в рай»,[685] – писал Х. Колумб в своем письме в 1503 г. с Ямайки.

[667] См., там же. С. 215. Так, «некоторые товары имеют одинаковую почти способность к сбыту в руках всякого хозяйствующего индивида. Крупицы золота, найденные трансильванским цыганом в песках реки Араньом, обладают в его руках такой же способностью к сбыту, как и в руках владельца золотоносного рудника, если только он умеет найти надлежащий рынок для своего товара, и это золото может пройти через любое число рук, нисколько не теряя своей способности к сбыту. Наоборот, к предметам одежды, постельным принадлежностям, готовым кушаньям в руках вышеуказанного лица мы относились бы подозрительно, даже если бы оно не пользовалось ими, даже если бы с самого начала оно приобрело бы их путем обмена с исключительной целью дальнейшего сбыта; эти предметы почти потеряли бы способность к сбыту и во всяком случае в значительной степени обесценились бы. Товары такого рода могут обладать большой способностью к сбыту в руках соответствующих производителей или известных торговцев и совершенно или отчасти терять ее, если только существует подозрение, что они находились уже в употреблении или только были в грязных руках; они поэтому не годятся для перехода из рук в руки в экономическом обмене» / Там же. По мнению автора, различная способность товаров к сбыту зависит от целого ряда и других факторов: познания, искусства, связи, разрешения властей, привилегий, наличия потребностей в данных благах, информации о ценах и т. п. / См., там же. С. 215–217.

[668] Там же. С. 217.

[669] Там же. С. 217–218. Например, «А имеет сети, которые он охотно обменял бы на известное количество конопли. Но чтобы этот обмен действительно осуществился, требуется не только, чтобы был какой-нибудь другой хозяйствующий индивид В, готовый отдать за сети А количество конопли, совпадающее с желаниями последнего; необходимо еще одно условие: чтобы А и В встретили друг друга. Земледелец С владеет лошадью, которую он охотно променял бы на некоторое число земледельческих орудий и предметов одежды. Однако маловероятно, чтобы он нашел другое лицо, которое, нуждаясь в его лошади, в то же время было бы в состоянии и желало предложить ему в обмен за его лошадь все требуемые им орудия и предметы одежды» / Там же. С. 218. Нетрудно видеть, что в данном случае речь фактически идет о тех затруднениях, которые присущи полной, или развернутой, форме стоимости.

[670] Там же. С. 219–220. По мнению автора, большое влияние на возникновение денег, наряду с привычкой, оказывают также хозяйственная практика и правопорядок, существующий внутри государственных границ / См., там же. С. 220–224.

[671] «Деньги не установлены государством, они не продукт законодательного акта, и санкционирование их государственной властью вообще чуждо по этому понятию денег. Функционирование определенных товаров в роли денег образовалось, естественно, на почве экономических отношений, без государственного вмешательства» / Там же. С. 224.

[672] Там же. С. 232.

[673] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 81.

[674] Там же.

[675] Там же. С. 82.

[676] Там же.

[677] Там же.

[678] Там же.

[679] Там же. С. 83.

[680] Там же. С. 84.

[681] Там же.

[682] Там же. С. 85.

[683] Там же. С. 85–86.

[684] Имея в виду это обстоятельство, К. Маркс писал: «Когда я говорю: сюртук, сапог и т. д. относятся к холсту как всеобщему воплощению абстрактно человеческого труда, то нелепость этого выражения бьет в глаза. Но когда производители сюртуков, сапог и т. п. сопоставляют эти товары с холстом или – что не изменяет дела – с золотом и серебром как всеобщим эквивалентом, то отношение их частных работ к совокупному общественному труду представляется им именно в этой нелепой форме» / Там же. С. 86.

[685] Цит. по: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 142.