Там же еще раз («Темнеет жизнь. Но тут…»). – Печ. по: Вейдле В. На память о себе. Стихотворения 1918–1925 и 1965–1979. Париж, 1979. С. 18.
Говорит Венеция: («Забудь свой век, свою заботу…»). – Печ. по: Вейдле В. На память о себе. Стихотворения 1918–1925 и 1965–1979. Париж, 1979. С. 19.
См.: Фоминых Т. Н. Венеция в стихах В. В. Вейдле // Вестник Пермского университета. 2013. Вып. 2 (22). С. 126–131.
Мансур Векилов
Дождь в Венеции («Моросит зауряднейший серый дождик…»). – Печ. по: Векилов Мансур. Стихи. Баку, 1965. С. 68–69.
Дмитрий Вергун
В Венеции («Венеция! О, диво сочетанья…»). – Вергун Д. Стихотворения. [На обл.:] Червонорусские отзвуки. 2-е, просмотренное и значительно дополненное издание. Львов, 1907. С. 79–81.
И дом, где выливал Петрарка – на Рива дельи Скьявони (на «бреге славян») рядом с мостом Сеполкро между домами 4144 и 4143 табличка указывает место, где находилось Паллацо дель Дуо Торре (чьи башни-близнецы можно видеть на знаменитой гравюре отплытия Марко Поло), в котором в 1362 году поселился Франческо Петрарка и где он летом следующего года принимал у себя Боккаччо и откуда он писал Франческо Бруни: «Пока я писал тебе всё это, тяжелый ото сна, за окном стояла грозовая ночь, по небу неслись тучи; когда усталое перо подобралось к этому месту, вдруг (cunque ad hunc locum fessus calamus pervenisset, tantus subito…) до ушей донесся громкий крик моряков. Встаю, узнав привычный сигнал, спешу в верхнюю часть дома, выходящую к порту, смотрю – Боже благий, что за зрелище! Какой ужас, божественный, потрясающий, завораживающий! Здесь перед устьем, удерживаемые канатами у мраморной стенки, зимовали несколько кораблей, равные своей громадой высокому дому, который отвело для моих нужд здешнее свободное и щедрое государство, и заметно возвышающиеся вершинами парусных мачт над обеими башнями по его углам. Больший из них в этот самый час, когда тучами застит звезды, порывы ветра сотрясают стены и крышу, а море адски гудит о чем-то своем, ринулся в путь – дай Бог, чтобы счастливый! …Признаться, я пожалел их и подумал, что не зря поэты зовут моряков несчастными. Когда во мраке уже нельзя было следить за ними глазами, я вернулся к перу с потрясенной душой, одно только перебирая про себя в уме: увы, как драгоценна и вместе как дешева для людей жизнь. Вот, друг, я сплел рассказ (fabulamperegi), для письма не необходимый, но мне приятный; обстоятельства и минута послали мне его без малейшего усилия с моей стороны» (Баткин Л. М. Петрарка на острие собственного пера: Авторское самосознание в письмах поэта. М., 1995. С. 104).
Александр Вержбицкий
Фальеро – дож Венеции («Томится в своем заключеньи…»). – Печ. по: Вержбицкий А. И. Мои песни. Книжка 2-я. Рига, 1916. С. 19–22.
Марино Фальеро (1274–1355), 55‐й венецианский дож, обезглавленный за попытку переворота, – герой стихотворных драм Байрона («Марино Фальеро, дож венецианский») и А. Суинберна, оперы Гаэтано Доницетти, картин Эжена Делакруа и Франческо Айецы.
В предисловии к своей исторической трагедии Байрон писал: «Заговор дожа Марино Фальеро представляет один из замечательнейших эпизодов в летописи самого необыкновенного государства, города и народа новейшей истории. Он был совершен в 1355 году. В Венеции одинаково удивительно все, что существовало когда-либо и существует до сих пор, начиная с ее наружного вида, похожего на сон, и кончая ее историей, похожей на сказку» (Сочинения лорда Байрона в переводах русских поэтов / Изд. под ред. Н. В. Гербеля. Пер. А. Соколовского. Т. 3. СПб., 1875. С. 103).
Татьяна Вечорка
Талисман («Венецианская работа…»). – Печ. по: Новь. Сборник 1. Пг., <1915>. С. 18 (подп.: Т. Ефимова).
Карло Гоцци («Ты помнишь низкую ступень…»). – Печ. по: Парус. Баку, 1919. № 2. С. 12.
Откликаясь на культ в околомейерхольдовских театральных кругах доживавшего свою жизнь в семейном палаццо на Калле делла Регина, 2269, и пережившего свою славу графа Карло Гоцци (1720–1806), специалист в области романской филологии Григорий Лозинский писал в рецензии на издание «Сказок для театра» Гоцци, предпринятое Яковом Блохом: «В Карло Гоцци видели и видят драматурга, обладающего в высшей мере даром театральности. Изучение его сценических приемов должно было привести к обновлению русского театра. На эту сторону вопроса и обращают преимущественное внимание русские гоццианцы. Я. Н. Блох тоже увлекся сложной историко-литературной проблемой и пренебрег вопросом о чисто художественном значении фиаб, быть может желая воздержаться от субъективных и спорных оценок. Но едва ли самые восторженные поклонники театрального искусства Гоцци станут оспаривать тот факт, что ни одна из тех фей, которых он так любит выводить в своих „фиабах“, не наделила его самого даром поэзии. Нет ни воздушности, ни грации в созданиях его фантазии, в большинстве случаев таких же тяжеловесных, как тяжеловесен его стих, лишенный столь характерных для итальянских драматургов блеска и звучности. Даже мрачный Альфиери – современник Гоцци – стоит неизмеримо выше его по стихотворному мастерству. Как художник слова, Карло Гоцци занимает – увы! – весьма скромное место в ряду итальянских писателей» (Звено. 1924. 14 января). Итальянскому драматургу, прародителю Э. Т. Гофмана, Л. Тика и Мейерхольда, гротескмейстера 1910‐х годов, посвятил Кузмин стихотворение «Зеленая птичка» (1921):
Николай Вильде
Венеция. Сонет («О, как мне памятен из Местре краткий путь…»). – Печ. по: Вильде Н. Стихи. Тифлис, 1903. С. 119. От Местре до Венеции около 9 километров.
Ирина Волобуева
«В воде каналов тени от приколов…» – Печ. по: Волобуева Ирина. Часы идут. М., 1971. С. 135.
Максимилиан Волошин
Венеция (« Резные фасады, узорные зданья…»). – Впервые: Новый путь. 1903. № 8. С. 51 (здесь напечатан последний катрен, бывший тогда самостоятельным стихотворением: «Венеция – сказка. Старинные зданья / Горят перламутром в отливах тумана. / На всем бесконечная грусть увяданья / Осенних тонов Тициана»; помета: «Венеция, 1899»). Вариант, приближенный к окончательному, напечатан: Антология <книгоиздательства «Мусагет»>. М., 1911. С. 50 (здесь стихотворение посвящено А. Я. Головину). Печ. по: Волошин М. Иверни. Избранные стихотворения. М., 1918. С. 11.
См. отклик на публикацию в «Антологии»: «…стихи г. Волошина почти всегда являются „отражением“ чего-нибудь прочитанного <…> его литературные отражения вполне приличны и местами даже красивы. Вот как описывает он, например, Венецию.
(Ю-н <Вентцель Н. Н.> Поэзия «молодых» // Илл. прил. к «Новому времени». 1911. № 12715. 6 августа. С. 11).
Ср.: «Для поэта и художника Максимилиана Волошина Венеция скорее музей, картинная галерея, чем живой город, чем хотя бы и спящая, но все же живая красавица. Нет, уж предпочтительнее раннеахматовская „золотая голубятня у воды“, чем слишком искусствоведчески каталогизированная Венеция Волошина» (Филиппов Б. Гордой памяти неусыпимый сон… // НРС. 1984. № 26412. 3 марта. С. 4).
Художник Александр Головин писал: «О Венеции можно рассказать очень много и все-таки ничего не сказать, потому что самое главное в ней трудно выразимо словами. Верные и тонкие намеки дали в своих стихах о Венеции Блок и Волошин; их стихотворения о Венеции совсем коротки, и, я думаю, это именно вследствие „невыразимости“ Венеции» (см. с. 598).
Андреа Орканья (1308 – до 1368) – флорентийский художник; …закатная Кана – картина Паоло Веронезе «Брак в Кане Галилейской», ныне находящаяся в Лувре, была вывезена Наполеоном из трапезной аббатства бенедиктинцев Сан-Джорджо Маджоре в 1798 году.
На рубеже веков имя Тициана Вечеллио было дополнительно овеяно ассоциациями с драматическим фрагментом Гуго фон Гофмансталя «Смерть Тициана». Ср.: «Его привлекает загадочный ночной лик города-сказки; полумрак заброшенных palazzi, хранящих тайну бившей в них жизни, черные воды каналов и лебединая плавность безмолвно скользящих гондол – вся эта сумеречная атмосфера, насыщенная живым трепетом неувядаемых воспоминаний. И кажется порой, что его звенящий стих светится и фосфоресцирует, как темная гладь Адриатики.
…У мест, где царствует Венеция златая, в заповедной тиши уединенного дворца, заботливо окруженный немногими близкими, быстро угасает „бессмертный“ Тициан. На мраморных ступенях террасы, мягко нисходящих к морю, в мучительно напряженном ожидании неминуемой угрожающей развязки, собрались его ученики. Тихим, заглушенным голосом говорят они об учителе, прерывая и подхватывая друг друга, о нетленной сияющей красоте, вызванной к жизни светлой силой его гения, о том глубоком примиряющем смысле, который он вдохнул в мертвую безгласность природы, о том, что он один создал из них художников. Тут же, прижавшись к холодному мрамору ступеней, тревожно дремлет юноша, утомленный видениями своей первой бессонной ночи. Эта черная, жгучая ночь впервые зажгла в его крови лихорадочную дрожь пробудившихся инстинктов; под ее мглистым покровом очертания знакомых предметов странно оживились. Там, в городе, в волнующей, манящей дали, мелькают и гаснут огни, рождаются и умирают смуглые шумы ночи. Тяжелая завеса двери раздвигается, и на пороге является, сопровождаемая двумя девушками, прекрасная дочь Тициана – Лавиния. Он отослал от себя всех и поспешно взялся за кисть: все созданное им до сих пор – бесцветный хлам; озаренный светом нового откровения, он, умирая, творит новую, небывалую красоту. И из уст Лавинии широким потоком звонких восторженных слов несется к ночному небу страстная хвала вечной, незакатной красоте и священной радости жизни» (Левинсон А. Цветы лжи. О творчестве Гуго фон Гофмансталя // СМ. 1908. № 11. С. 144–145).
Близкий Волошину художник Константин Богаевский писал к К. В. Кандаурову в 1909 году: «Наконец, я увидел здесь настоящих венецианцев, так полно и прекрасно представленных и в Палаццо дожей, и в Академии, и в церквах. Особенно меня очаровали Карпаччо и Тинторетто, прямо хоть бросай кисти, до того паскудной кажется после них собственная мазня, да и вся современная живопись кажется даже в лучших своих представителях какой-то жижицей. Грустно, дорогой, Вы не знаете, как грустно делается на душе от всего этого» (Панорама искусств. 4. М., 1981. С. 150).