Лидия Алексеева
На Адриатике («На молу и ветрено и ярко…»). – Печ. по: Алексеева Л. Прозрачный след. Третья книга стихов. Нью-Йорк, 1964. С. 50. Существует (вероятно, значительно более ранняя) рукопись этого стихотворения под заглавием «Дубровник», значительно отличающаяся от печатного варианта: «Здесь, на молу, и ветрено и ярко, / Здесь пеной стынет моря влажный пыл. / В далекий день здесь лев святого Марка / Омыл концы своих державных крыл. / И с той поры плывут волнами годы, / Трепет волн всё так же чист и синь, / Всё так же о дарах святой свободы / Вещает с камня стройная латынь. / И этот звон, и этот камень серый… / И – чуть глаза на Локрум подниму, – / Узнаю в дымке царственной галеры / Крутую уходящую корму. / И вновь почувствую, – но ближе и чудесней, / Ввергаясь в рыночный, фруктовый, сочный гам, / Неотвратимую, как звук любимой песни, / Приморскую тоску по дальним берегам» (ГАРФ. Ф. 6781. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 17 об. Помета: Л. Девель (Алексеева), «Скит»). Локрум – остров в Адриатическом море, недалеко от Дубровника.
Маргарита Алигер
Гондольеры («Ах, гондольеры на Пьяцетте!..»). – Печ. по: Алигер М. Синий час. Новые стихи. М., 1970. С. 114–115.
Тинторетто («Одиноко выйти в час рассвета…»). – Печ. по: Алигер М. Синий час. Новые стихи. М., 1970. С. 116–117. Для скуолы Сан-Рокко Тинторетто написал в числе других картин евангельского цикла «Тайную вечерю», «Восхождение на Голгофу», «Распятие».
Вадим Андреев
«Венеция! Наемный браво!..» – Печ. по: Андреев В. Недуг бытия. Вторая книга стихотворений. Париж, 1928. С. 46.
Посвящение («Пред Вами полтораста лет…»). – Печ. по: Андреев В. Недуг бытия. Вторая книга стихотворений. Париж, 1928. С. 46–48. Обращено к Марине Цветаевой, автору двух пьес о Джакомо Казанове, основанных на его мемуарах, откуда заимствован и цветаевский эпиграф «Vous oublierez aussi Henriette» («Ты забудешь и Генриетту» – надпись алмазом по стеклу на окне комнаты, где прошло последнее свидание героев).
Мемуары венецианца Джакомо Джироламо Казановы (1725–1798) живописали «век безумный Казановы, / Дни дуэлей и страстей» (Чулков Г. Тайная свобода. М., 2003. С. 19). По словам современного литературоведа, «у Лондона есть Диккенс, у Парижа – Бальзак, у Петербурга – Достоевский, у Вены – Музиль, у Дублина – Джойс, у Берлина – Дёблин, – и так можно долго продолжать. Но просто нет сопоставимого писателя для – из самой – Венеции (Гольдони был венецианцем, но его пьесы мало говорят о городе как городе).
Единственный великий писатель, порожденный Венецией в период ее окончательного разложения и упадка, был – и это удивительное соответствие – Казанова, который не столько „писал“ Венецию, сколько воплощал ее» (Tony Tanner. Venice Desired. Cambridge: Harvard University Press, 1992. P. 4). Ср., однако: «Слава этой книги, быть может, несколько преувеличена. Непостижимо, как ее могли приписывать Стендалю?» (Х. Казанова. Записки // Дни. 1923. № 278. 30 сентября. С. 15). Ср. стихи Веры Инбер:
См. о нем: Строев А. Записки великого соблазнителя: литература и жизнь // Казанова Дж. История моей грешной жизни / Пер. с фр. И. Стаф, А. Строева. Харьков, 2011.
В 1976 году Казанова в исполнении Дональда Сазерленда стал героем фильма Федерико Феллини («Il Casanova di Federico Fellini») и в этом качестве тоже отразился в русской поэзии, например в стихотворении Александра Левина «Инкарнация Казановы (Феллини)» («Толстым шпинделем мотая…»): Левин А. Биомеханика. Стихотворения 1983–1995 годов. М., 1995. С. 148.
Мария Анисимова
Венеция («Не знаю – во сне ли то было…»). – Печ. по: Анисимова М. Стихи. Рим, 1920. С. 27.
«Венеция вдали, как странный сон…» – Печ. по: Анисимова М. Стихи. Рим, 1920. С. 28. Ангел золотой на колокольне – флюгер на кампаниле Св. Марка в виде архангела Гавриила.
Вера Аренс
Фонтанка («Вечереет… И в Фонтанке…»). – Печ. по: В год войны. Сборник. Артист солдату / Под редакцией Л. Ю. Рахмановой и А. В. Руманова. <Пг.,> 1915. С. 23. Не Венеция, я знаю… – масштабные петербургско-венецианские сопоставления (в качестве примера которых ограничимся взятым наугад источником: «Многочисленные каналы бороздят город, выстроенный, словно северная Венеция, на многих островах. <…> Если венецианки ездят в гондолах, то женщины в Санкт-Петербурге – в каретах <…> Голубей в Санкт-Петербурге так же много, как в Константинополе и в Венеции <…> Сани <…> затерялись <…> на темной, отделяющей Зимний дворец от Эрмитажа улице, которой ее воздушный переход придает некоторое сходство с Соломенным мостом в Венеции» и т. д. (Готье Т. Путешествие в Россию / Пер. и коммент. Н. В. Шапошниковой. М., 1988. С. 41, 45, 92)) сделались особенно актуальны в 1910‐х годах, после появления среди новостроек российской столицы серии архитектурных реплик и заимствований. Об одном из них, доходном доме банкира М. И. Вавельберга на Невском, также попавшем в стихи («Где воскрешает Венецею / банкир на Невском напоказ». – Вечорка Т. «Опять в отравленных усладах…» // Фантастический кабачок (Тифлис). 1918. № 1. С. 2), см. подробное интервью архитектора М. М. Перетятковича: Spectator. Венецианские дома в Петербурге // Петербургская газета. 1912. № 245. 6 сентября. С. 3.
Анна Ахматова
Венеция («Золотая голубятня у воды…»). – Печ. по: Ахматова А. Четки. Пг., 1914. С. 77. Голубятня – см.: Francesco Basaldella. I colombi di San Marco. Venezia, 2003. К голубям Сан-Марко обращено стихотворение Фридриха Ницше «Mein Glück!» («Die Tauben von San Marco seh ich wieder…») (1884). Лингвист А. А. Реформатский писал Ахматовой 26 июня 1955 года: «А по переулку гуляют голуби. Я их, как Вы знаете, люблю. Жирные, паршивые кошки их караулят, затаясь в пыли между тротуарами. А я вспоминаю Венецию, где на площади св. Марка мне довелось кормить голубей раньше Вас» (РНБ. Ф. 1073. № 973. Л. 1; А. А. Реформатский имеет в виду свое старое стихотворение «Голуби», посвященное им в 1955 году Ахматовой: «Я люблю следить холодным утром, / Когда дали неба голубей, / За полетом правильным и мудрым / Острокрылых белых голубей» и т. д.). С книгой лев – ср.: «Вся Венеция усеяна изображениями льва, это одно из апокалипсических животных (их четыре: орел, телец, человек, лев), которое помещается в церковных изображениях за спиною этого евангелиста. Лев венецианский, поставленный на мачтах, на столбах, колоннах, на каждой безделушке вплоть до спичечной коробки, имеет два полуприподнятые крыла и чуть-чуть опустился на передних лапах, как готовый сейчас прыгнуть. Это лев в оживлении, а не сидящий, не лежащий. Венеция трудится, а не только царствует. Может быть, не все венецианцы, даже в старину, читали Евангелие от Марка и знали его различия от других евангелистов. Марк стало имя, синоним, звук, знамя, медаль. Венеция и „Марк“ – неотделимы» (Розанов В. Итальянские впечатления. СПб., 1909. С. 225). Но не тесно в этой тесноте – ср.: «Венеция в самом деле оригинальный город: в ней так много воды, что негде проложить улицы, а пить нечего; в ней бездна народу, а нет людского шума» (Веселовский А. Один день в Венеции (1861) // Веселовский А. Н. Собрание сочинений. Т. 4. Вып. 2. СПб., 1911. С. 14).
«Первая строфа посвящена каналу с „ласковой и млеюще-зеленой“ водой и обязательными „черными лодками“, вторая изображает уличную толпу и соединяет мотив „с книгой льва“ на (сувенирных) „вышитых подушках“ с тем же иконическим мотивом „на мраморном столбе“. Такое сопоставление вызывает, разумеется, ощущение пошлости (Kitsch), но оно снимается третьей строфой – обращением к итальянской живописи и сугубо лирическим парадоксом… К этой лирической концовке ведет семантический ряд, к которому принадлежат „золотая голубятня“ и „ласковая“ вода, „нежные“ лица в толпе и „яркие игрушки“ в лавках, и именно этот ряд резко отличает венецианскую ведуту от петербургских штрихов поэтессы. „Яркие игрушки“, занимающие в ведуте центральное место, и сопрягаемые с львами на подушках и на „столбе“, придают всей ведуте игрушечный вид, и выделяют ахматовский текст из ряда других венецианских ведут, уже не символистских» (Flaker A. Венецианские литературные ведуты // Russian Literature. 1998. Vol. XLIII, № 2. P. 154–155; Флакер А. Живописная литература и литературная живопись. М., 2008. С. 205–206). «Если, по собственному признанию Ахматовой, ее итальянские впечатления были подобны сновидению, какое помнишь всю жизнь, то не Петербург ли был той действительностью, в сравнении с которой Венеция казалась обворожительным видением? Надо мерить Венецию петербургским масштабом и отталкиваться от традиций одического воспевания российской столицы, чтобы оценить человечность архитектуры собора святого Марка и выразить свое впечатление о нем с такой трогательной иронией: „золотая голубятня у воды“. Надо помнить Неву и невский ветер, чтобы назвать венецианскую воду ласковой, млеющей, а ветер Адриатики – соленым ветерком. Надо знать публику петербургских набережных и площадей, чтобы восхититься легкостью, ощущаемой в тесной и многоликой венецианской толпе…» (Степанов А. Петербург Ахматовой // Нева. 1991. № 2. С. 182). Ср. однако: «В ахматовской „Венеции“ есть как будто все для создания культурологической иллюзии. Она написана наблюдательным поэтом, который заметил не одну типичную для этого города подробность: тут и узкие следы гондол, и млеюще-зеленая вода каналов, и соленый ветерок, и странные лица в толпе, и игрушки в каждой лавке, и всюду изображенный герб Венеции, и сырой воздух, но Венеция тем не менее не возникает» (Полякова С. В. Олейников и об Олейникове и другие работы по русской литературе. СПб., 1997. С. 73).
Читатели XX века обнаруживали предчувствие этого стихотворения у поэтов пушкинской плеяды (П. А. Вяземского): «Ассоциации с другими явлениями поэзии XX века, с поэзией ранней Ахматовой, вызывают строфы стихотворения „Венеция“ (1863 или 1864):
По впечатлениям современной читательницы, здесь Венеция «лишена традиционных черт города-карнавала, она средневеково тиха и старомодно-провинциальна» (Овсянникова С. В. Ранняя поэзия Ахматовой. Образы. Мотивы. Архитектоника. М., 2011. С. 123); ср. наконец: «То есть ахматовская „Венеция“ – совершенно замечательное стихотворение, „золотая голубятня у воды“ – это очень точно в некотором роде. „Венеция“ Пастернака – хуже. Ахматова поэт очень емкий, иероглифический, если угодно. Она все в одну строчку запихивает» (Волков С. Венеция: глазами стихотворца. Диалог с Иосифом Бродским // Альманах „Часть речи“. Нью-Йорк. № 2/3. 1981/2. С. 179–180); см. к этому: Полухина В. Ахматова и Бродский (к проблеме притяжений и отталкиваний) // Ахматовский сборник. Вып. I / Сост. С. Дедюлин и Г. Суперфин. Париж, 1989. C. 143–145. См. специальную работу: Цивьян Т. В. «Золотая голубятня у воды…»: Венеция Ахматовой на фоне других русских Венеций // Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб., 2001. С. 40–50. Ср. также: Saidat F. Danilova. Параллель «Петербург – Венеция» в «Четках» Анны Ахматовой // Filološke studije. Vol. 13. № 1. Lipanj, 2015. P. 63–69.
Из цикла «В пути» («Совсем вдали висел какой-то мост…»). – Печ. по: Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). Сост., подгот. текста К. Н. Суворовой; вступ. статья Э. Г. Герштейн, вводные заметки к записным книжкам, указатели В. А. Черных. М.: Torino, 1996. С. 506. Там же приводятся первоначальные варианты с. 3 («Предстал мне город тот»), с. 5 («Я ту увидела, что завтра расцветет»), с. 7 («И я ей крикнула: «Бери, лови…. твой черед»).
Николай Ашукин
Смутное воспоминанье («Чем в сердце горечь неизбывней…»). – Печ. по: Сполохи. Двенадцатая книга. М., 1918. С. 10–11.
Вадим Баян
Венеция («Истерично забилось паровозово сердце…»). – Печ. по: Пьяные вишни. <Севастополь, 1920.> С. 5–6. С Лоренцами – возможно, с Лоренцо Венециано и Лоренцо Лотто. Денцами – возможно, речь идет о композиторе Луиджи Денце (Luigi Denza), написавшем к открытию подъемника на Везувий песню «Фуникули, Фуникула» (1880), «сделавшуюся национальной мелодией Венеции „fin de siècle“» (Мисс Брэддон. Венецианки: Роман // Наблюдатель. 1895. № 1. С. 166).
Нонна Белавина
Венеции («Я не хочу тебя, сверкающую ярко…»). – Печ. по: Белавина Н. Земное счастье. Нью-Йорк, 1966. С. 36–37. В канал, налитый мутным хризолитом… – Ср. цветовые впечатления художницы М. В. Якунчиковой: «Погода стоит очень холодная; дождь не перестает, и вода в каналах совсем голубовато-мыльная, чудного тона. Вообще улицы и каналы тут такой красоты неописанной, что просто горячо в горле делается. Краски совсем особенные, именно такого цвета, как слово „Венеция“. Преобладающие – тон зеленый голубоватый, зеленый желтоватый, рыжий и розовый peche <персиковый>; главное, совсем особенные плоские дома и готические окна, мосты, лестницы, такие, что с трудом помещается открытый зонтик» (дневниковая запись М. Якунчиковой 26 октября 1888 г. – Борок Н. М. В. Якунчикова // Мир искусства. 1904. № 3. С. 109)
Яков Бергер